Запись 10
«БуреВестник», «Хлеба и зрелищ»
За несколько месяцев до выборов на пост главы города все смешалось на региональном политическом ринге. Судья давно в нокауте, на гонг никто не обращает внимания, а публика вообще не понимает, что происходит, однако вид крови и выбитых зубов приводит ее в восторг. Впрочем, хорошенько приглядимся к происходящему. Пока наша местная массовка — коммунисты, неофашисты, экологи, «христиане», «независимые» и прочие лилипуты — фарширует друг другу физии на потеху избирателя, в синем и красном углах только разминаются два супертяжеловеса, две мощных харизматичных фигуры. Один из них — наш старый знакомый, испытанный боец и гроссмейстер политической игры — уже фактически владеет городом и надеется удержать его в своих руках. Другой — корифей сцены, популярный артист, известнейшая в стране и за рубежом личность, только что прибыл из столицы, но уже автоматически набрал десять процентов голосов…
Подвальное помещение без окон, с тяжелой металлической дверью не было приспособлено для жилья и больше напоминало заброшенный склад. Здесь были поломанные полки, пустые ящики, отсыревшие матрасы и всякий скверный мусор. В дальней части подвала имелась глухая комната, которую ранее какие-то одичавшие засранцы, а может такие же узники, регулярно использовали как отхожее место.
Пленников держали в полумраке, кормили консервами. За все время одноклеточные стражники, вооруженные короткими автоматами, не обмолвились ни словом, будто говорили только на арамейском, сколько бы возмущенных вопросов Мармеладка ни метала в их равнодушные спины.
На второй день заточения Сильвин нашел несколько патронов, потом коробку с запалами и предположил, что ранее здесь располагался бандитский арсенал.
Спали они в одежде, укрывшись старым стеганым одеялом, которое им кинули на вторую ночь после многочисленных жалоб продрогшей Мармеладки.
Мармеладка. Милый, как думаешь, что они с нами сделают?
Сильвин. Мыслю, что мы им нужны, а значит убивать нас не станут. По крайней мере, пока. Если б они хотели просто избавиться от меня, они придумали бы что-нибудь не столь изощренное, как подземный ход в центре города.
Мармеладка. Но это же не Герман все придумал. Зачем ему?
Сильвин. Конечно, нет. Это столичные. Слышала? Они давно мечтают поставить на колени весь город и на пути у них остался всего один человек — Герман. А вернее — я. Потому что без меня Герман ничто, безработный пьяница и грязный сутенеришка.
Мармеладка. Столичные? Какой ужас! О, если б я только могла повернуть свою жизнь вспять! Я ни за что не приехала бы в этот страшный город!
Сильвин. Ты поехала бы на заработки в другой город?
Мармеладка. Нет, я вообще никуда б не поехала! Я все это время жила бы дома, растила детей. Мой сын был бы жив…
Сильвин. Но в этом случае мы никогда бы не встретились. Лишь поэтому я ни о чем не жалею. Не жалею о том, что поселился у Германа, о том, что не смог застрелиться, о том, что вообще родился. Я живу лишь одним:
Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница…
Мармеладка повернулась на другой бок, спиной к Сильвину и тяжко вздохнула, слишком тяжко для своего нежного, как цветущий куст сирени, возраста. Потом неслышно, но очень горько заплакала.
Сильвин. Плачьте о том, кто страждет, а не о том, кто уходит! Он удаляется, чтобы вкусить покой, мы же остаемся для страданий…
Мармеладка. Милый, ты же совсем безумен!..
Однажды утром Сильвина схватили, с трудом оторвав его руки от рук Мармеладки, натянули ему на глаза непроницаемую шерстяную шапочку и куда-то повезли.
Ехали долго, всю дорогу Сильвин слушал и анализировал звуки, сотни разнообразных, насыщенных всеми красками жизни звуков, которые после бездушной тишины подвала хлынули ему в уши удалым переплясом. Это было, прежде всего, дыхание мужчин в кабине автомобиля — вслушиваясь в него, Сильвин мог достаточно достоверно определить настроение каждого из них, а еще возраст и примерное состояние здоровья; это было клокотание мощного двигателя автомобиля, в котором они ехали, и к нему множество сопутствующих звуков — громких и едва различимых, и еще работа десятков других машин, двигающихся в потоке — все эти торможения, ускорения, автомобильные выхлопы. Это было громыхание жарких людских толп, заполнивших тротуары: топот ног, разговоры, щелканье кошельков, скрип открывающихся дверей магазинов. Сильвин легко различал и такие нюансы, которые были недоступны уху обычного человека: звуки опорожнения мочевых пузырей и кишечников собак, которых вывели во дворы, мяуканье ненакормленных кошек на подоконниках квартир, воркование голубей на чердаках домов, тарахтящий шум пролетающего где-то далеко за городом вертолета. Он слышал, как скрипят суставы в ногах пожилых людей, как переключаются светофоры, подчиняясь встроенным микросхемам, как в салонах пассажирских автобусов на соседних улицах водители объявляют названия остановок. Все эти звуки наполняли сердце Сильвина новым ощущением жизни; давно проголодавшийся по бодрому ритму он с жадной неспешностью истинного гурмана, смаковал их: обгладывал каждый звук до белой косточки и самым тщательным образом пережевывал содержание. Он был почти счастлив.
Наконец приехали. Сильвин, со своим знанием Сильфона, с высокой вероятностью определил весь маршрут, которым они только что прочертили карту города, поэтому легко догадался, что авто вкатило на подземный паркинг высотного офисного здания, принадлежавшего крупной корпорации. Его провели в помещение, в котором посторонние звуки мгновенно исчезли, подняли на скоростном лифте примерно на двадцатый этаж, несколько минут по коридорам, пара поворотов — и, наконец, с его головы слетела душная шапка и его единственный глаз оказался ослеплен сочным весенним светом. Провожатые поспешили удалиться.
В просторном, как взлетная полоса, кабинете, откуда сквозь прозрачные стены был виден, как на ладони, весь вытянувшийся непролазной клоакой Сильфон, за массивным, чуть меньше нефтеналивного танкера столом сидел не менее массивный человек с трехуровневым подбородком и до безобразия ухоженными ногтями. Не поднимая головы, он указал Сильвину на музейной редкости кожаный диван — тот поспешил невесомо присесть на его краешек, — потом, усмехнувшись, сделал изящной перьевой ручкой несколько размашистых правок в бумагах, которые изучал, и поднял глубокие горячие глаза: Так вот ты какой — Сильвин из Сильфона! По правде говоря, я представлял тебя несколько иначе.
Он сравнительно легко при своем весе вышел, почти выбежал из-за стола и насильно пожал влажную руку робеющего гостя. Далее он поднял, как фокусник, с журнального столика салфетку, под которой оказался аппетитный завтрак, включавший вазочку с рахат-лукумом и блюдце с экзотическими пирожными, и приятельским тоном предложил: Угощайся. Только попрошу без всяких церемоний. Чувствуй себя как дома. Я бы с удовольствием составил тебе компанию, но ты же видишь, какие у меня серьезные проблемы с весом…
Сильвин из Сильфона? Рахат-лукум? Этот Большой человек, похоже, знал о нем все. Кто он и какое участие хочет принять в его судьбе?
Сильвин враждебно покосился на рахат-лукум, в голове мелькнули полузабытые мысли об унижении, о позоре, о нестерпимой жажде смерти. Теперь его подташнивало, и все же, чтобы не обидеть гостеприимного хозяина кабинета, который необъятной массой стоял над ним и остро наблюдал, он взял двумя пальчиками пирожное с киви, посыпанное цветной сахарной пудрой, и вежливо надкусил его. Большой человек раздвинул брови в утонченной мине удовольствия и поспешил опрокинуть носик чайника в фарфоровую чашку. Закурился густой аромат хорошего чая и славным дурманом проник в похотливые ноздри Сильвина.
Большой человек. Конечно, первый вопрос, который господин Сильвин себе задает: зачем он здесь и кто эти люди?
Сильвин. Вопрос? Да, зачем? И кто?