Женя похвалился знакомым, что напишет кандидатскую диссертацию – вот вам и ситуация, похожая как две капли воды на страсти Пастернака. В кяхтинской степи он увидел тень отца, Борички, на бесконечном горизонте.
Офелия-мать
В 1943 году и из Чистополя (где был Пастернак), и из Ташкента, где в основном спасались писатели (Женя), все засобирались назад в Москву. Провинции душили. «Всю зиму я работал как каторжный. <> Жил трудно и отвратительно. Сейчас часть колонии вывозят из Чистополя на пароходе прямого сообщенья до самой Москвы. На нем поеду я со Стасиком, и может быть, Зина с Ленечкой, для вывоза которых пока нет денег. Это решится завтра-послезавтра в результате телеграфного запроса о ссуде <>. Унизительно вечно жить благодеяньями начальства, когда я здоров, полон сил и желания работать <> Зина тут доработалась до чахотки. <> Неописуемым униженьем был мой и ее разговор по поводу возможности или желательности ее возвращенья в Москву <> Дожил я, можно сказать, и доработался, что о возможности жизни для себя и сына моя жена в моем присутствии должна говорить с посторонним…»
Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак.
Переписка… Стр. 461—462. «Жена и сын» – это его гамлетовский удар Офелии: «Вам пришлось бы постонать, прежде чем притупится мое острие».
В. Шекспир. Гамлет.
На него ответил другой сын другой жены, Жененок. По счастью для себя, он сделал иной акцент – на том, где чувствовал себя сильнее папочки. «Со свойственным мне фанфаронством я пытался утешить папочку в его огорчениях и невзгодах („фанфаронство“ составитель употребляет для себя тогдашнего, а издевательские „огорчения и невзгоды“ – сейчас, когда к Пастернаку можно быть более снисходительным), которые, как мне казалось, должны были развеяться прахом по приезде в Москву. „Мне кажется, – писал я ему, – что под влиянием ожидаемого переезда твое положение рисовалось тебе в красках („фанфаронство“ – слишком снисходительное слово, чтобы назвать им эту попытку нежданной и непрошеной психотерапии), к тебе не относящихся. (Боролся ли он с таким пародийно-точным копированием стиля без его смысла? Или ради забавы оттачивал „фамильную“ литературную манеру?) Мы с мамой с самого начала войны придерживаемся во всех вопросах материальной жизни стихотворения Тютчева, которое привожу: Не рассуждай, не хлопочи!..“
Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак.
Переписка… Стр. 464—465.
Стихотворение цитирует до конца. Не пытается, конечно, утешить, а поучает: они с мамочкой живут шире и независимее.
Хлопотать, впрочем, было кому поручить.
Жене большой сейчас не до Тютчева. «Я думаю, что лишнее тебе писать, что в Ташкенте оставаться дальше не могу. Что даже затягивать мое пребывание здесь нельзя. <> Может быть, тебе будет проще прислать мне пропуск через Союз сов. писателей, потому что все семьи уже уехали в Москву, и не только все жены и дети, но вообще все свойственники и родственники, работницы, двоюродные сестры, жены, матери детей и т.д.».
Там же. Стр. 464.
«Матери детей» – это, конечно, седьмая вода на киселе писателям. Особенно по сравнению со статусом Жени Пастернак.
Не может быть, чтобы она писала это просто так – только о переезде, только о пропусках.
Пастернак по максимуму выжил ситуацию с Женей. Пастернак – состоявшийся Дмитрий Нехлюдов (у Толстого все, кто ошибается, ищут и исправляются, – Нехлюдовы, этот – из «Воскресения», обидчик Катюши Масловой). Женей он не пользовался, невинностью не лакомился, сто рублей в конверте на столик не клал, жениться не собирался – но и не увильнул. За грех посчитал – но перед собой, а уж по широте воззрений – и перед ней. Пострадала, мол, и она, что нелюбящий взял, – она-то сама себя «счастливой девочкой» считала: так в простоте и писала ему, что счастлива попасть в более высокий круг. Она считала это СЕБЕ за преимущество: ЕЙ удалось удачно устроить брак, ЕМУ – нет. Ведь можно удивиться ее недальновидности, когда она признается ему, что муж он для нее более чем выгодный, – неосмотрительно так раскрываться, но Женей, оказывается, Пастернак был изучен лучше – ее победа ей и засчитыва-ется. А когда Пастернак решил (решилось за него, рождение – второе или какое еще – не наших рук дело и не ума) исправить свою жизнь, Женя предъявила счета.
По исполнительному листу Пастернак, следовательно, платил исправно. Но Жене, конечно, мало. Любой женщине мало. Вон в Америке – попробуй укрой центик, полагающийся к выплате алиментами! Боятся, не укрывают. И что – меньше слез?
Она вводит себя в транс, раскачивается, выводит буква за буквой: «свойственники и родственники, работницы, двоюродные сестры, жены, матери детей и т.д.». Неужели это она пишет? Неужели ей, Жене Пастернак, ставить свою подпись под одним из этих жалких, унизительных определений? «Уехали даже МАТЕРИ ДЕТЕЙ»! Она, Женя, которой Пастернак шубы на зиму нафталином перекладывал и суп варил, – она теперь ему не повелительница. «Мать детей». Слившийся в сладкую амальгаму титул «жена Пастернака» превращается в строчку большого списка: «матери».
И он, и она чувствуют, что, бросив ей это оскорбление, – назвав «матерью детей», – он все-таки просто ею ее не оставит. Она навсегда останется в жизни другим: Женей. Пастернак навечно останется при ней чем-то чужим – завоеванным трофеем, перемещенной ценностью, фризами Парфенона, – но законным. Лучше убить врага, чем в своем музее выставить его вазу. Врагов не жалко: побежденные в последних мировых войнах рассказывают, как веками удобрялась почва их великого искусства непрерывностью развития их же культуры и как чужды любой другой земле их сокровища, а звал-то их кто? Лев Толстой вон как рассердился и сомневаться даже не стал, вывел у себя на страницах. «А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им, м… и в г…», – вдруг сказал <Кутузов>, подняв голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивших ряды солдат». Отдавать никто не должен, но и брать, тем более хвалиться потом – нехорошо.
Женя навязывалась Пастернаку – утюг на живот не ставила, но брату не препятствовала настаивать. Решение (о капитуляции) – Пастернака. Фамилия – ее законный трофей. Взмахнув нагайкой и захохотав, Женя мчится перед строем не так удачно повоевавших писательских жен и «матерей детей».
Пастернаку на четверых (своя семья и пасынок), дети оба малолетние – полторы тысячи, Жене большой одной – сын-курсант на всем готовом – тысячу. Зинаида идет на черный труд при кухне, Женя рисует киноартисток. «Улыбаясь, сетовала, что знаменитые советские дамы, Тамара Макарова и Людмила Толстая, так и не купили написанные ею свои портреты».
ТАРКОВСКАЯМ.А. Осколки зеркала. Стр. 15.
«Я был вчера у Макаровой. Очень милые, благородные работы, очень сильного сходства с ней я на портрете не установил. <> обычный у тебя отпечаток робости и неопределенности» (Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак. Переписка… Стр. 450—451). «23.12.42 На твое имя пошла рукопись <> и 1000 р. В конце января, надеюсь, тебе переведут две, а может быть, и три тысячи, я распорядился» (Там же. Стр. 457). «Здесь, если оценить Зинин труд, прокармливающий ее и Леничку, и прибавить мои взносы за себя и за Стасика, мы при жизни впроголодь проживаем в месяц до полутора тысяч» (Там же. Стр. 440).
Женя не хотела быть вровень с Пастернаком, она хотела быть отдельной личностью. Стала – редко встречающимся придатком.
Созданная для ответной любви, не создавшая любви сама.
Женя – как птичка из сложенного листа бумаги, искусственная, неживая, симметричная жизнь. Начало своей взрослой женской жизни прожила с Пастернаком, на пустом месте строя собственную ходульную, призрачную самостоятельную судьбу и умудрившись фоном для этой тщетной борьбы избрать ненависть к Пастернаку. «…твоя способность ненависти ко мне…» (Там же. Стр. 191).