— У меня не было любимых.
— Но ты был женат.
— Все позади.
— Тогда любовницы.
— Ни одна не смогла меня выдержать после возвращения.
— Друзья?
— Сбежали, — сказал Мюллер. — Начисто.
— Ты не дал им времени.
— Я дал им предостаточно времени.
— Нет, — веско возразил Роулинг. Он поднялся с каменного кресла, не в силах усидеть на месте. — Сейчас я кое-что сообщу тебе, Дик, тебе станет по-настоящему неприятно. Неприятно, но я должен. Ты твердишь только те бредни, которых я наслушался в университете. Цинизм второкурсников. «Этот мир достоин презрения, — говоришь ты. — Злой. Злой. Злой». Ты знаешь, каково человечество на самом деле, и не желаешь иметь с ним ничего общего. Каждый твердит это, когда ему восемнадцать лет. Но это проходит. Созревает психика, и мы видим, что этот мир — довольно приличное место, и что люди стараются, как могут… Они не совершенства, но и не чудовища…
— Те, кому восемнадцать, не имеют такого права, но у меня есть право на вынесение такого приговора. Я долгой и трудной дорогой шел к ненависти.
— Тогда почему ты застыл в своих юношеских убеждениях? Ты словно любуешься своим невезением. Покончи с этим. Вернись с нами на Землю и покончи с прошлым. Или, по крайней мере, прости.
— Не забуду. Не прощу.
Мюллер поморщился. Он внезапно почувствовал такой страх, что задрожал. А если все это — правда? Если есть метод лечения? Улететь с Лемноса? К страху примешивалась тревога. Парень кое в чем прав. Да, я циничен, как студент-второкурсник. И не иначе. Неужели я такой мизантроп? Поза. Нет, это он меня провоцирует. Для полемики… Да, сейчас мое упрямство давит. Но исцеление, наверняка, невозможно. Парень скверно притворяется: лжет, хотя и непонятно, зачем. Хочет поймать меня в ловушку, заманить на корабль. А если не лжет? Почему бы мне и не возвратиться на Землю? И Мюллер легко нашел ответ: «Это страх меня удерживает. Снова увидеть миллионы людей… Окунуться в водоворот жизни… Девять лет провел я на безлюдном острове, вот и боюсь возвращения».
Его окутала сильнейшая подавленность, когда он отдал себе отчет об этих несомненных, досадных фактах. Да, человек, который стремился стать богом, сейчас был только отшельником, достойным жалости, нервнобольным, который упрямо отвергает помощь. «Это грустно, — подумал Мюллер. — Очень грустно».
— Я чувствую, как изменяется запах твоих мыслей, — сказал Роулинг.
— Что ты чувствуешь?
— Ничего определенного. Но раньше ты был ожесточен, разъярен. А сейчас я улавливаю словно бы… тоску… сентиментальность.
Мюллер удивился:
— Никто и никогда не говорил мне, что может различать оттенки. Никто. Говорили только, что находиться возле меня ужасно. Отвратительно.
— Только отчего ты так расчувствовался? При мысли о Земле?
— Может быть.
Мюллер снова поежился. Стиснул зубы. Встал и нарочно подошел к Роулингу, наблюдая, как тот борется с собой, чтобы не выдать тревоги. Мюллер произнес:
— Не пора ли тебе возвращаться к своим археологическим трудам? Твои коллеги снова будут тобой недовольны.
— У меня еще есть немного времени.
— Нет. Нету времени. Ступай.
Вопреки четкому приказу Боудмена Роулинг настоял на своем возвращении в лагерь сектора Ф под тем предлогом, что должен доставить бутылку напитка, которую под конец смог выпросить у Мюллера. Боудмен хотел выслать кого-нибудь за этой бутылкой, чтобы уменьшился риск путешествия без отдыха через сектор Ф и его ловушки. Но Роулинг потребовал непосредственного контакта с Боудменом. Он чувствовал себя на грани срыва. И знал, что его колебания все возрастают.
Боудмена он застал за ужином. Старик расположился перед подносом из темного полированного дерева, инкрустированного деревом светлым. В изящном сервизе были поданы засахаренные фрукты, овощи в коньячном соусе, мясные экстракты, пикантные приправы. Графин, наполненный вином темно-оливкового цвета, расположился под мясистой рукой. Различные загадочные таблетки лежали в неглубоких ямках продолговатой плиты черного стекла. Время от времени Боудмен отправлял одну из них в рот. Он довольно долго притворялся, что не замечает посетителя, стоящего у входа в это отделение палатки.
— Я говорил, чтобы ты не приходил, Нэд, — наконец произнес Боудмен.
— Это от Мюллера, — Роулинг поставил рядом с графином бутылку.
— Но, чтобы поговорить со мной, не надо наносить мне визит.
— Я сыт подобными беседами на расстоянии. Я должен был с тобою повидаться, — Роулинг стоял, ибо не получил разрешения сесть, и был нерешителен от того, что Боудмен даже не прервал еду. — Чарльз., я думаю, что больше не буду перед ним притворяться.
— Сегодня ты притворялся великолепно, — сказал Боудмен, попивая вино. — Очень убедительно.
— Да, я учусь лгать. Ну и что из того? Ты его слышал? Он брезгует человечеством. Он ни в коем случае не пожелает с нами сотрудничать, когда мы выманим его из лабиринта.
— Он неискренен. Ты сам это замечаешь, Нэд. Глупый, щенячий цинизм. Этот человек любит человечество. Именно потому так упирается… ибо ему противна эта любовь. Но она не сменилась ненавистью. В основе, в глубине — не сменилась.
— Тебя там не было, Чарльз, ты не говорил с ним.
— Я наблюдал. И слушал. И все же я знаю Дика сорок лет.
— Все решают последние десять лет. Тот период, который его искалечил.
Роулинг должен был сгибаться вдвое, чтобы смотреть сидящему Боудмену в глаза. Боудмен подцепил вилкой засахаренную грушу, уравновесил ее и лениво поднес ко рту. «Он нарочно меня не замечает», — подумал Роулинг.
— Чарльз, — начал он снова, — будь серьезнее. Я хожу туда и излагаю Мюллеру ужаснейшую ложь. Приманиваю его излечением, а он мое предложение отшвыривает мне в лицо.
— Под предлогом, что не верит в эту возможность. Но он уже поверил, Нэд. Он только боится выбраться из убежища.
— Я прошу тебя, Чарльз, выслушай меня. Допустим, что он поверил. Допустим, что он выйдет из лабиринта и отдастся в наши руки. Что дальше? Кто решится ему объяснить, что его невозможно вылечить ни единым способом, что его бессовестно обманули, потому что мы жаждем сделать его посланником к чужим существам, в двадцать раз более странным и пятьдесят более опасным, чем те, кто сломал ему жизнь? Я этого ему не скажу!
— Ты и не должен будешь это говорить, Нэд. Это сделаю я сам.
— Но как он отреагирует? Неужели ты надеешься, что он улыбнется, поклонится до еще и похвалит тебя: «Ах, как ты чертовски ловок, Чарльз, ты снова получил свое». И покорится, и будет во всем послушен? Нет, ясно, что нет. Может быть, ты и выманишь его из лабиринта, но твои методы не приведут ни к чему.
— Необязательно, что все произойдет именно так, — сказал Боудмен спокойно.
— Тогда, быть может, ты объяснишь мне свою тактику, начиная с того момента, когда сообщишь ему, что его излечение — ложь, и что у тебя для него вовсе рискованное поручение?
— Я предпочел бы этого не объяснять.
— Тогда я увольняюсь, — сказал Роулинг.
Боудмен ожидал чего-то в этом роде. Какого-нибудь благородного жеста: внезапного признания, приступа добродетели. И он отбросил свое притворное равнодушие и взглянул на Роулинга внимательно. Так. В парне есть сила. И решительность. Но нет ловкости, до сих пор еще нет.
И тихо спросил:
— Ты хочешь отказаться? После стольких уверений в преданности делу человечества? Ты нам нужен, Нэд. Непременно нужен. — Ты фитиль, соединяющий нас с Мюллером.
— Моя преданность охватывает также и Дика Мюллера, — ответил Роулинг строптиво. — Дик Мюллер тоже является частицей человечества, независимо от его собственного мнения. Я уже достаточно виноват перед ним. И если ты не расскажешь мне, как намерен дальше вести эту интригу, то пусть меня черти возьмут, если я приму в этом деле хоть какое-то участие.
— Я удивлен твоим решением.
— А я повторяю отказ.
— Я даже согласен с твоим мнением, — сказал Боудмен.