2
Прохладные коридоры бережно хранили полумрак. Сюда не проникало нещадное солнце, которое там, в саду, сокрушало неосторожного едва ли не вмиг. Придворные задолго до полудня покинули беседки и тенистые рощи, чтобы скрыться в переходах дворца, и теперь их здесь было, пожалуй, чересчур много. Жаркая весна, уже сейчас заставляющая бассейны пересыхать за какой-нибудь час после наполнения, обещала еще более жаркое лето. За горной цепью, на морском берегу, этому радовались. Здесь, на северном краю пустыни Сиррах, только горько вздыхали — опять жить по ночам, а днем молить богов о блаженной прохладе, пытаясь заснуть в тягучей и душной жаре.
Вялая толпа придворных бесцельно колыхалась в коридорах, обтекала колонны и пятна солнечного света, собиралась неплотными комками в холлах, как помои в лохани. Двигаться среди них осмысленно было трудно. Впрочем, никто и не пытался бороться с этой трудностью.
А перед тем, единственным, кто знал совершенно точно, куда и зачем он идет, все вздрагивали и расступались.
Капитан Уртханг хотел видеть императора.
Одного этого хватило бы, чтобы бросить любого из придворных в дрожь. Желать аудиенции в жару мог только безумец или смертник. Или Ник Уртханг.
Последним заслоном на его пути оказались два полумертвых от зноя гвардейца и мертвый на четыре пятых церемонимейстер. Гвардейцы попытались произвести уставные движения. Получилось плохо. Древки алебард скользили в потных ладонях, головы плавали в шлемах, как баранина в котелке. Церемонимейстер изнемогающим шепотом взмолился:
— Капитан, пощади, ради богов! Не тревожь владыку! Тебя ведь помилует, пожалуй, а меня в евнухи погонит!
— Не погонит, — без улыбки сказал Уртханг. — Не до того ему сейчас будет. И вообще евнухи теперь ни к чему.
Церемонимейстер до такой степени изумился, что встал и одернул линяющий на пропотевшую рубаху сердас. Если бы Ник сказал, что завтра ни к чему будет армия… или сборщики налогов, к примеру… Это еще можно было принять за неудачную шутку. Но как может существовать империя без евнухов? Это даже не смешно.
Гвардейцы с натугой распахнули тяжелую дверь. Створки потревожили вязкий воздух, по коридору прокатилась горячая волна.
— Не сметь, сволочи! — бессильно сказал кто-то из-за двери. Уртханг удовлетворенно сощурился. По крайней мере, владыка не спал.
— Непобедимый полководец великого императора смиренно просит аудиенции! — жалобно прошептал церемонимейстер.
— Я с ума сойду сейчас, — сказал владыка. — Заходи, Ник. И пусть принесут еще холодной воды! И скажите тем, кто с опахалами на террасе, что я их убью, всех убью, мерзавцев! Когда солнце сядет.
— А что им делать до заката? — опасливо спросил церемонимейстер.
— Удавиться, — пожелал владыка. — Они же, гады, не прохладу навевают, а воздух из сада внутрь гонят! Дышать нечем… Ник, сядь, ради всего святого, не виси надо мной. На тебя смотреть страшно. Что случилось, война? Бунт?
— Хуже, — спокойно ответил Уртханг.
— Если опять герцог Дайз-Урим взбесился, то пошли к нему гонца и передай, что он мне надоел. Осенью я из Дайзы пыль сделаю. Много пыли. И заставлю герцога из этой пыли куличики лепить. Ну что, право, за привычка? Как только весна, так он хамить начинает! Ему хорошо там, в горах! У него там ледники! А я еще на рассвете последний лед извел. Вот… знаешь, не буду я его в пыль стирать. Я на него страшную дань наложу — будет мне ледниковый снег возить. И меня не интересует, как он его до столицы убережет! Все. Так ему и передай.
— Осени не будет, повелитель, — Уртханг скупо поклонился. — И ледников, наверное тоже — точно доложить не могу. Впрочем, смею полагать это неважным, поскольку не будет столицы. И Дайзы с ее беспокойным герцогом не будет.
— Ты это чего, Ник? — император недовольно скривился. — Ты что несешь? Голову напекло?
— Что вы, повелитель, — вежливо улыбнулся Ник. — Жары я не боюсь. Я осмелился потревожить вас для доклада — полагаю, он многое объяснит. Нас ждут трудные времена, мой император, но Дайза больше не является поводом для беспокойства.
Император очень внимательно посмотрел на Уртханга. Потом встал и еще внимательнее посмотрел на церемонимейстера. Тот осторожно согнулся пополам и отступил на полшага.
— Чего желает владыка? — тревожно спросил он.
— Закрой дверь, — сказал император. — Стой! Изнутри закрой. Выйдешь через террасу. Убери этих кретинов с вениками, девчонок разгони — в общем, во дворе чтобы было пусто и тихо. На все арки по пять гвардейцев, и пока я не закончу с Ником… Короче, любой, вошедший во двор, может сразу выходить обратно и ждать меня у плахи.
— Слушаюсь, светлейший, — невнятно ответил церемонимейстер, лязгая запорами. — Но если ваши лучезарные супруги не изволят слушать ничтожного раба?..
— Берешь опахало, обламываешь перья, и древком по задницам, по задницам, — со знанием дела порекомендовал император. — И побыстрее!
Уртханг с нескрываемой симпатией посмотрел на императора. Тот перехватил взгляд воина, улыбнулся и подошел поближе.
Теперь, когда они стояли рядом, стало заметно — полководец и правитель очень похожи: один рост, одна стать, только император немного моложе. Но не слишком, года на три-четыре.
— Подождешь, пока разбегутся? — тихо спросил император. — Или очень срочно надо?
— Да нет, подожду, конечно, — так же тихо ответил Уртханг. — То, с чем я пришел — это надолго. На полгода примерно. Можно и подождать.
Церемонимейстер вылетел на террасу, и почти сразу там послышалось возбужденное кудахтанье. За полупрозрачными шторами замелькали согбенные тени. Еще несколько мгновений спустя в шум вплелись девичьи голоса. В них прослеживалось последовательное недовольство всеми действиями всех без исключения мужчин.
Император с интересом прислушивался. Недовольство превратилось в возмущение, потом в криках прорезались истерические нотки, и вдруг раздался откровенный, не траченый смущением визг. Потом еще один. А потом только быстрый топот — и тишина. И через паузу смачно лязгнули решетки ворот.
Император облегченно вздохнул, сорвал с себя тонкую рубаху и с наслаждением швырнул ее в угол. Потом не без труда поднял огромный кувшин и облился по пояс душистой прохладной водой. В полутьме покоев капельки воды заблестели на коже таинственными зеленоватыми искорками.
— Хочешь? — спросил он Уртханга, протягивая изрядно полегчавший кувшин.
— Да нет, — лениво ответил полководец. — Умыться разве что? Плесни на руки, будь другом.
— Ну да, ну да, — с удовольствием согласился император, щедро наполняя подставленную горсть, — гордые мы очень и еще выносливые мы очень, так? Мне тут на тебя стукнули, что ты вчера вообще в кольчуге ходил. Было или оболгали?
— Было-то было, — охотно подтвердил Ник, отфыркиваясь и снова подставляя ладони. — Только я вот чего не пойму: в чем тут стук? Кольчуга уставная, для тренировок просто-таки предписана, а Дворцовым Уложением не запрещена… Преступления не вижу, хоть тресни. Или я вовсе дурак?
— Не учитываешь человеческой фантазии, — счастливо засмеялся император. — Ты на самом деле вовсе не ты, а пустынный табир. Или даже кев-маддаш. Потому что смертному человеку в раскаленном железе плохо, он от этого помирает, а вовсе не носится как угорелый по солнцепеку с умным лицом. А Ника ты в Бетранском походе убил и, наверно, съел, а теперь меня схрявать примеряешься, понял?
— Понял, — серьезно сказал Ник. — Дураки у тебя придворные. Табир не может съесть повелителя рек, венчанного камнем Воды. А кев-маддаш не любит железа. Ему в кольчуге было бы очень кисло бегать. Даже хуже, чем простому смертному.
— Не-а, они у меня не дураки, — не менее серьезно сказал император. — Неграмотные — это да, это есть. Неграмотные, но умные. Особенно насчет вовремя стукнуть. Ладно. Говори, Ник. Что стряслось?
Ник печально посмотрел на императора.
— Я ухожу, Джави. Я пришел получить отставку и проститься.