Халлетон встал с табуретки, и очень вовремя. У кривого уродца тут же подломилась одна ножка.
— Я клянусь, — сказал адепт, сплетая пальцы в трудный составной знак «Открытости пред Небом», — что никогда не нарушу духа Декрета, даже если встреченная мной конструкция и не будет описана в перечне. Никогда я не дам родиться мертвому — будь то в моих руках или в чьих бы то ни было еще. Клянусь именем всевидящего Эдели.
— Хорошо, — сказал Хурру, воссоздавая табуретку в исцеленном виде. Я засвидетельствую твою клятву. И… вот еще. Замри. Замри, юный негодяй, и совершенно расслабься, иначе я тебя попорчу!
Халлетон покорно застыл у стола. Руки его свисали вдоль бедер и покачивались, как две могучие сопли на ветру. Казалось, сейчас они оторвутся от плеч и стекут по коленям на пол.
— …вот. — сказал Хурру мгновение спустя. — Получилось. У тебя хорошая память, адепт, поздравляю. Можешь шевелиться.
Халлетон быстро сел и по-детски недоверчиво посмотрел на ректора.
— А… что вы делали, сан? — с неподдельным интересом спросил он.
— Упражнение по телеэмпатической мнемореконструкции, — скромно сказал Хурру. — Глубина анамнеза — семнадцать лет.
Халлетон вытаращил глаза.
— Чего-о? — внезапным басом спросил он.
— Телеэмпатическая мнемореконструкция, — вкусно повторил Хурру. Если останешься в аспирантуре — научишься.
— А зачем это?
— Для последующей материализации, — назидательно сказал августал. Можно было бы и реставрировать, конечно, но понимаешь, какая беда — многие совершенно необходимые монады уже вошли в состав других полезных вещей. Не стоит их разрушать или даже нарушать. Ведь все изменяется со временем. Вот и ты был когда-то в составе населения Тамметика, а теперь — в Умбрете, так?
— Так, — завороженно сказал Халлетон. — А чего ма… что материализовать?
— Когда ты стараешься быть вежливым, твоя речь становится правильнее и чище, — отметил ректор. — Возможно, стоит быть вежливым всегда, а, Инге? Держи!
Он сделал неуловимое движение двумя руками сразу. И на правой ладони вдруг появилась простая чашка со щербатым краем. Из белой дайретской глины. С синим цветком посреди листиков и травинок.
— Ой! — шепотом крикнул Халлетон, и еще раз: — Ой!
— Возьми, — ректор протянул ему чашку и трудно встал, держась за край стола. — Может, так ты лучше запомнишь этот день.
— Да я… — адепт задергался на табурете, будучи явно не в силах выразить свои чувства и реализовать свои устремления. Особенно все сразу и все одновременно.
И тут в дверь постучали.
— Сан Хурру! — бодро позвал молодой голос. — Светлейший сан Хурру, вы здесь?
— Здесь я, здесь, — проворчал ректор, снимая с двери наговорную печать. — Что стряслось? Да ты войди, нет у меня сил сквозь двери перекрикиваться!
Дверь растворилась, и внутрь заглянул высокий темноволосый парень немногим старше Халлетона.
— Светлый сан, — сказал он почтительно, — приборы показали, что лен д'Эльмон возвращается. Не изволите ли почтить нас своим присутствием, светлый сан? В основном, — он открыто рассмеялся, — дабы лично проверить и подстраховать безруких мерзавцев.
— Уж конечно, изволю, — с притворной надменностью ответил Хурру. Что ж тут поделаешь? Неужели я брошу доброго Сина на ваш произвол? Открой портал, Леттем, порадуй руководителя.
— А мне можно с вами, учитель? — робко спросил Халлетон.
В воздухе, сгущаясь, замерцало неясно-серое ничто. Хурру обернулся и пристально посмотрел на Халлетона. Ослушник мялся и маялся, крутя в руках обретенное детство.
— А ты, адепт, — сурово сказал ректор, — останешься здесь и подумаешь как следует о своем поведении в последние дни. И книгу полистаешь. Да-да, именно эту. Тебе полезно хоть раз в жизни поднапрячься и призадуматься. И не смотри на меня, как пес на печенку! Леттем, запечатай дверь намертво и следуй за мной!
И престарелый августал исчез в дымке портала. Миг спустя за ним последовал Леттем.
Халлетон вздохнул и с ненавистью стал сгребать со стола мертвую серебристую пыль.
На вершине Башни пылал огонь.
Нет, не на вершине. Вся верхняя часть Башни пылала. Языки пламени были настолько огромными, что из предместий Башня сейчас напоминала чудовищную лучину, воткнутую в центр города. Но горожане Умбрета, и спешащие по своим делам, и неспешно прогуливающиеся, почти не обращали на это внимания. Они привыкли.
Когда-то давно на Башню смотрели все, смотрели с уважением и опаской, с гордостью и тревогой. Постепенно уважение и гордость одолели страх, а потом… Потом те, кто видел, как Башня строилась, как-то незаметно состарились и вообще перестали появляться на улицах, а их дети уже и не мыслили города без Башни. Теперь по запрокинутой голове и по приоткрытому в немом изумлении рту отличали приезжих.
Башня ревниво изрыгала тучи багрового пара, гневно клубилась зеленым туманом, обреченно сияла по ночам мертвенно-синим светом и завлекательно пахла шоколадными коврижками. Все было напрасно. Только душераздирающий вой во вторую предрассветную стражу ненадолго привлекал злобное участие невинно разбуженных.
Да, еще было однажды — лет десять-двенадцать тому — на самой верхушке Башни долго танцевала прозрачная девушка. Она бесстрашно и невесомо кружилась среди редких облаков, и с чарующей отрешенностью сбрасывала с себя одежду. Молодой месяц скромно смотрел вниз из-за ее плеча, и в его свете отброшенные на облака одежки растворялись и уплывали клочьями цветного дыма. И дивная музыка, звучащая, словно с неба, сопровождала танец.
Поскольку девушка была большой, нет, не просто большой, а по-настоящему большой — примерно в половину Башни — то ее хорошо видели из любого конца Умбрета. Горожане задирали головы, как провинциалы какие-нибудь, высматривали интересные подробности и радовались быть центром науки. Многие получили по шеям от жен, а некоторые достоверно признали в девушке Диту Рамм, дочь парфюмера с Грибной улицы.
Когда до логического конца оставались всего три важных лоскутика, светлейший, но разъяренный сан Кайбалу пробил последний слой защиты, ворвался в сферу эмитенции и беспощадно подавил отвергнутого поклонника помянутой Диты с применением стазиса и лишением стипендии. Город был несколько разочарован и притих в ожидании продолжения.
Парфюмер Рамм с тихой гордостью подал жалобу в королевский суд, справедливый король Каэнтор приговорил обидчика к уплате компенсации в десять тысяч золотом, каковые пойдут обесчещенной барышне на приданое, немного успокоившийся искренний Кайбалу приговорил все того же обидчика к десяти дням карцера, каковые тот проведет в лаборатории трансмутации, а к обесчещенной мещанке в один день посватались граф Дайрета и коронный управитель Фидийского княжества высокородный Даметтис.
Дита кротко вздыхала, пряча светлые глаза, и обещала подумать. Женщины Умбрета еще раз надавали мужьям в шею, завистливо обругали распутную девку и принялись обильно уделять внимание студентам Академии. Студенты млели от счастья и благословляли преступного собрата в храмах. Дитин обидчик неукоснительно исполнил оба оброка и заодно получил зачет экстерном по теории каталитических процессов. Почтенный сан Хурру прочитал отчет, сверился с компендиумами и заявил, что решение исконно ленивого смутьяна находится на уровне открытия. Восхищенный и счастливый Кайбалу все простил, выгнал обидчика из лаборатории и сам засел за дальнейшую разработку метода аффинажа лошадиной кровью под знаком Сокола в доминанте Воздуха.
Дальше — больше. Высокородный Даметтис ранил графа на честном поединке в подбородок. Возликовавшие охальники тут же сообщили всему миру, что граф в тяжких похмельных терзаниях обычным делом порезался при бритье. А уж только потом добросердечный Даметтис согласился на тайный поединок, то бишь дружескую похмелку — чтоб со стороны красивше выглядело. Граф очень сердился и зачем-то приказал прилюдно высечь своего брадобрея.
А несколько дней спустя потерпевшая урон Дита обвенчалась все с тем же обидчиком, и город разочарованно затих во второй раз. Только парфюмер Рамм раздраженно заявил, что отдавать мерзавцу приданое ему до обидного жалко, но с королем в Умбрете было спорить не принято, так что над Раммом даже не очень смеялись. И все стало, как и до того.