Трубка не отвечала, словно граф онемел от ужаса. Потом он шесть раз сказал: «Алло!», два раза — «Это вы?», и Хьюго подумал, что такая прекрасная речь пропала втуне.
Печаль его уменьшил голос Миллисент:
— Алло!
— Алло?
— Хьюго, что тут делается!
— Я ему все сказал.
— А он сказал нам: «Да, да, да, да. Замечательный молодо? человек. Всегда мне нравился». Я сказала: «Можно мне выйти за него замуж?» Он сказал: «Замуж? Конечно, конечно, конечно, всенепременно». Тете Констанс стало плохо, дядя Галли на нее рассердился, а дядя Кларенс все говорит: «Конечно, конечно». Не знаю, что думает Парслоу. Он глядит в потолок и пьет портвейн. Ну, пойду. Держись. Я сейчас.
Человек, чье счастье и несчастье качаются на весах за три мили от него, трубку не повесит. Хьюго напряженно застыл, словно слушал по радио о матче, на который держал пари. Но разудалый голос напомнил ему, что есть и другие люди, и, обернувшись, он увидел Пилбема.
Тот был доволен жизнью. Он слегка покачивался, а улыбка его была шире, чем она бывает у трезвенников.
— Привет! — сказал Перси Пилбем. — Вот вы где, дорогуша! Хьюго вспомнил, что должен ему кое-что сказать.
— Эй, вы! — крикнул он.
— Да, дорогуша?
— Хотите, чтобы я растер вас в пюре?
— Нет, дорогуша.
— Тогда слушайте. Вы меня со свиньей не видели. Ясно?
— Я же видел!
— Нет.
Перси Пилбем проявил не только понятливость, но и добросердечие.
— Ни слова больше! — сказал он. — Я вас понял. Все ясно, дорогуша, все ясно.
— Вот и запомните.
— Какой разговор! Запомню, дорогуша, запомню. Хочу прошвырнуться. Компанию не составите?
— Идите к черту!
— Хорошо, хорошо.
Он неуверенно направился к выходу, а в трубке раздался голос:
— Хьюго?
— Да?
— Хьюго, миленький, мы победили! Дядя Кларенс сказал «Конечно» пятьдесят пять раз, а тете Констанс он посоветовал не лезть в чужое дело. Он — ангел.
— Как и ты.
— Я?
— Да.
— Нет, это ты — ангел.
— Ты, — сказал Хьюго с весомостью опытного богослова.
— Ну, хорошо. Они едут домой, а я пойду пешком. Хватай эту Роннину машину, езжай мне навстречу. Покатаемся по Англии. Нет, какой вечер!
— Уж такой, — согласился Хьюго. — Одно слово, вечер. Бегу. Жди.
— Молодец! — сказала Миллисент.
— Пип-пип! — сказал Хьюго.
Глава шестнадцатая
ВСТРЕЧА ВЛЮБЛЕННЫХ
Минуту эту Сью пыталась представить сотни раз, но воображение ей отказывало. Иногда глазами души она видела, что Ронни замкнут и холоден; иногда — что он потрясен; иногда — что показывает на нее пальцем, как персонаж мелодрамы, обличающий обманщика. Только к одному она не была готова—к тому, что созерцала сейчас.
Итон и Кембридж хорошо тренируют своих сынов. Когда те поймут основной закон бытия: «Чувств не выказывай», землетрясения и взрывы должны сказать спасибо, если дождутся сдержанного: «А, что там?» Однако и Кембридж не всесилен, тем более — Итон. Совесть догрызла Роналда Фиша до того, что железный костяк рухнул. Пунцовое лицо, взъерошенные волосы, вылупленные глаза и дрожащие пальцы свидетельствовали именно об этом.
— Ронни! — закричала она.
Больше она ничего закричать не успела. Ронни представил себе, что тетя Констанс озирает ее сквозь лорнет в черепаховой оправе, и сердце его раскололось, кровь Фишей вскипела. Теперь он не колебался.
Он прыгнул, схватил ее, прижал к себе, и Бакстер против воли услышал целый каскад покаяний. Ронни рассказывал, что он — свинья, мерзавец, подлец, негодяй, собака и червь. Если бы он говорил о Перси Пилбеме, он не нашел бы лучших определений.
Диалог не нравился Бакстеру и в этом виде, но дальше его просто затошнило. Сью сказала, что виновата она одна. Нет, сказал Ронни, нет, нет и нет. Она (Сью). Нет, он (Ронни), поскольку он— собака и червь. Мало того, он гад, идиот и остолоп.
— Ничего подобного!
— Мне лучше знать!
— Нет!
— Да!
— Как ты можешь это говорить!
— А я тебя люблю все равно.
— Ну, что ты!
— Люблю.
— Что ты!
— Люблю и люблю.
«Сколько можно? — томился Бакстер. — Нет, сколько же можно?»
Ответ пришел очень быстро. Где-то у окна послышался вежливый кашель.
— Ваша рукопись, мисс, — сказал Бидж.
Сью посмотрела на него. Ронни тоже посмотрел. Она о нем забыла, он — думал, что дворецкий где-нибудь внизу. Никто ему не обрадовался.
— А, Бидж! — сказал Ронни.
Дворецкий не может ответить: «А, сэр!», и Бидж приятно улыбнулся. Ронни показалось, что он над ним смеется, а над Фишами смеяться опасно. Вознамерившись было поставить его на место, Ронни передумал и решил его усмирить, а потому заговорил с натужной приветливостью:
— Значит, вы здесь?
— Да. сэр.
— Удивляетесь, а?
— Нет, сэр.
— Нет?
— Я знал о ваших чувствах, сэр.
— Что?!
— Знал, сэр.
— Кто вам сказал?
— Мистер Пилбем, сэр.
Ронни охнул, но вспомнил, что Бидж — его помощник, сообщник, связанный с ним и давней дружбой, и более сильными узами общего преступления.
— Бидж, — спросил он, — что именно вам известно?
— Все, сэр.
— Все?
— Да, сэр.
— К примеру? Бидж кашлянул.
— Мне известно, что мисс Скунмейкер — это мисс Сью Браун, театральная певица.
— Прямо справочник, а?
— Да, сэр.
— Бидж, я хочу жениться на мисс Браун.
— Прекрасная мысль, сэр, — заметил Бидж с отеческой улыбкой.
Сью тоже улыбнулась.
— Ронни! Бидж — хороший. Он нам друг.
— Еще бы! Добрый старый Бидж!
— Я хочу сказать, он не выдаст.
— Я, мисс? — удивился Бидж. — Конечно, нет.
— Бидж, — сказал Ронни, — время действовать. Надо наладить отношения с дядей Кларенсом. Как только он вернется, я иду к нему и говорю, что Императрица — в этом домике.
— К сожалению, мистер Роналд, — заметил Бидж, — ее там нет.
— Вы ее переселили?
— Не я, сэр, мистер Кармоди. По досадной случайности, он меня там застал. И переселил в неизвестное мне место.
— Да он все испортит! Где он?
— Найти его, сэр?
— Лучше найдите. Спросите, где свинья.
— Хорошо, сэр.
Сью слушала все это с удивлением.
— Ронни, — сказала она, — я ничего не понимаю.
Ронни взволнованно ходил по комнате. Один раз он подошел так близко к Бакстеру, что тот увидел сиреневый носок, но не оценил его красоты.
— Сейчас объяснить не могу, — сказал Ронни. — Слишком длинно. Скажу одно: если мы не найдем эту свинью, дело наше плохо.
— Ронни!
Ронни остановился и прислушался.
— Что там?
Он кинулся к балкону, заглянул за перила и прибежал обратно.
— Сью!
— Что?
— Это Пилбем. Он лезет по трубе.
Глава семнадцатая
ОТВАЖНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛОРДА ЭМСВОРТА
От Матчингем-холла до Бландингского замка в машине, словно в могиле, царило молчание.
В свете того, что сообщила с передовых позиций наша корреспондентка, это странно. Казалось бы, лорду Эмсворту, его сестре и брату есть о чем поговорить. Одна леди Констанс могла бы дать летописцу ценнейший материал.
Объяснение просто, как все объяснения. Оно — в слове «Антилопа». С «Испано-сюизой» что-то случилось, и Ваулз, шофер, вывел вторую машину; а всякий, кто владел «Антилопой», знает, что в ней нет стеклянной перегородки. Шофер все слышит, чтобы позже пересказать в людской.
Вот почему небольшое сообщество страдало, но молчало. Нелегко найти лучшую иллюстрацию к прекрасной старой фразе «Noblesse oblige».[65] Особенно гордимся мы леди Констанс, ей было труднее всего. Порою только красные уши Ваулза (вид сзади) едва удерживали ее от того, чтобы все сказать брату Кларенсу. С самого детства он не был для нее идеалом, но никогда его статус не падал столь низко. Поистине, он вызывал у нее чувство, которому она не находила имени, а ученые — нашли, наименовав его «крайним возбуждением».
65
Знатность обязывает (франц.).