В 1630 году испанец Тирсо де Молина сочинил пьесу «Севильский озорник», и Дон-Жуан переместился из фольклора в литературу. Началась новая глава его биографии, пополняющаяся по сей день. Среди множества переложений, сделанных до Байрона, самыми знаменитыми стали театральные версии Мольера (1655) и Моцарта (1787). И в дальнейшем Дон-Жуан всего свободнее чувствовал себя на подмостках. Кстати, байроновский эпос тоже инсценировали. Шел у нас в 50-е годы спектакль, поставленный в Ленинградском театре комедии замечательным режиссером Николаем Акимовым. Это был праздник смеха, незабываемый для всех присутствующих.
Отчего такое внимание уделил Дон-Жуану именно театр, понять нетрудно. Персонаж этот театрален по сути. Он предрасполагает к актерской игре, потому что игра во многих случаях становится нормой его поведения. В Дон-Жуане укрупнена, собственно, единственная черта, которая и создает его уникальность, – убеждение, что бесценна не вечность, но сегодняшняя, по-пушкински говоря, «мгновенная» жизнь. Он отягощен великим множеством грехов, судить ли по церковной или по обычной человеческой мере. И со всем тем притягателен он необыкновенно. Обаяние, которое от него исходит, – обаяние веры в неповторимую радость земного бытия и насмешливости над робкими душами, покоряющимися бесчисленным запретам, обаяние предприимчивости и выдумки поистине неисчерпаемой. Обаяние независимого духа, направляющего каждый его поступок.
Эта доведенная до логического предела непокорность обычаю могла быть по-разному осмыслена и оценена. Произведения о Дон-Жуане поражают громадным богатством оттенков – от грубого бурлеска до высокой трагедийности.
Все они, однако, стремятся обнаружить за фольклорной маской развившуюся и совершенно самостоятельную личность. У каждого века свой Дон-Жуан – пылкий кабальеро, или изысканный гурман и эстет, или фанатик любви, которую он воспринимает как единственное проявление свободы. Или обреченный на тяжкие муки себялюбец, слишком поздно понявший, что погоня за наслаждением его опустошила. Или лицедей поневоле, вынужденный скрывать свою бунтарскую природу повадкой волокиты, более знакомой и приемлемой для толпы.
Поистине вечный образ, который привлекает художников поколение за поколением. И никогда не повторяется. Такого Дон-Жуана, которого создал Байрон, не было в литературе ни до него, ни после.
вот что обещал он читателю во вступительных строфах первой песни. А на самом деле отступлений оказалось великое множество. И возможно, ради них Байрон прежде всего затевал свой эпический рассказ. Он хотел создать панораму эпохи – той, чье духовное наследие ему досталось, и той, на которую выпала собственная его жизнь. Следовать канве биографии своего центрального персонажа он не намеревался. Герою предстояло свободно перемещаться и во времени, и в пространстве.
В этом идальго из Севильи, с юности вынужденном скитаться по свету, как будто жребий странника указало ему само небо, сохраняется многое от маски, давно ставшей традиционной. Рыцарь любви, поэт нежной страсти,
Без малейшего колебания готов этот Дон-Жуан признать, что «голос наслажденья всегда сильней разумного сужденья». И для него тут вовсе не абстрактный принцип. Это правило, которому он следует под любым небом, в любом жизненном положении. А повествование Байрона, затрагивающее самые разнообразные сюжеты, которые в ту пору были у всех на устах, приобрело характер хроники триумфов Дон-Жуана, чья слава самого галантного и обаятельного кавалера разнеслась далеко по Европе. И хроники невзгод, выпавших на его долю.
Точнее сказать, получилась хроника особого рода: в ней постоянно возникает, становясь важнейшим, мотив судьбы, которая словно забавляется и бедствиями людскими, и недолговечными радостями, заставляет испытать состояния самые полярные, чувства самые противоположные, причем нередко чуть ли не в одну и ту же минуту. Мотив этот был чисто романтическим, впервые и открытым романтиками с их представлениями о человеке как вместилище несогласуемых побуждений, которые все время друг с другом спорят и одно в другое перетекают. Байроновский Дон-Жуан решительно не похож на предшественников, носивших то же имя. Гораздо больше общего у него обнаруживается с героями романтиков, чем с персонажем Мольера, не говоря уже о более ранних.
Раньше была личность, которую преследует изменчивый рок, обращая во прах иллюзии счастья и осуществившейся мечты. Теперь явился герой, который сам переживает бесконечные внутренние превращения. По-прежнему не властный над судьбою, он не властен и в самом себе, потому что живет не столько чистой идеей, сколько реальностью, непрестанно его формирующей, исподволь меняющей, воспитывающей и разум его, и чувство. Может быть, следить за этим воспитанием героя даже интереснее, чем наблюдать превратности его фортуны.
А она, фортуна, на редкость изобретательна, насылая Дон-Жуану одно испытание за другим. Жертва собственной юношеской пылкости и любвеобильного сердца севильской доньи, он принужден поспешно бежать из родного города, пока не сделался притчей во языцех первый его урок в науке страсти. Корабль, которым он плывет по Средиземному морю, потерпит крушение. Будут страшные сцены насилий и людоедства, названные в тогдашних рецензиях издевательством над всеми священными понятиями, хотя эти эпизоды основаны на специально изученных Байроном мемуарах моряков и пронизаны юмором, которого, кажется, трудно не заметить. Потом будет почти безлюдный остров, и появится Гайдэ – дочь местного пирата, предающаяся неге нестесненной жизни под щедрым греческим солнцем, пока родитель занят своими серьезными делами на оживленных морских путях.
Почтенный флибустьер вернется и с Жуаном поступит так, как поступал со многими своими пленниками – продаст его на рынке рабов. Сераль в Константинополе, охраняемая евнухами тюрьма для султанских жен, явится на смену блаженству тех дней на острове, когда кроткой благодатью сияла доверчивая юная любовь, а Жан-Жак Руссо, певец естественности, как будто незримо присутствовал при каждом свидании Гайдэ с Жуаном. И конечно, будет еще не одно приключение, и опять бегство, и суворовская армия, штурмующая в 1790 году турецкую крепость Измаил. И новая прихоть судьбы, распорядившейся так, что Жуана пошлют в Петербург с рапортом о победе. А на невских берегах он привлечет благосклонное внимание самой Екатерины. «Российская венчанная блудница», к досаде других фаворитов, приблизит нашего героя, который, Быть может, забывая долг для страсти, Вздыхал о Красоте в объятьях Власти.
Мы расстанемся с ним в Англии, куда русский двор отправит Жуана посланником, осыпав милостями, о каких не мог и мечтать отпрыск безвестного дона Хосе из Севильи, отличавшегося ловкостью на коне, но, кажется, ничем больше. Якобинский пожар во Франции уже полыхает, и дальнейший путь героя должен пролечь через Ла-Манш. Об этом Байрон не успел написать.
Таков внешний ход воссозданных в «Дон-Жуане» событий. Но это только фабула. Об истинном содержании книги она говорит немного.
Потому что истинное содержание – не подвиги Жуана на поле брани, на ниве дипломатии, на сладком поприще любви, а история, отразившаяся в человеке, прожившем такую удивительную, легендарную жизнь. Уроки этой истории. Ее сущность. Ее смысл для поколения, пришедшего следом за теми, с кем судьба сводила байроновского героя в европейских столицах конца осьмнадцатого столетья. Ее наследие, для сверстников самого Байрона все еще живое – ив том, что окрыляло надеждой, и в том, что могло внушить лишь самые безотрадные мысли.