— Эх! Отвар хорош на вкус, но он разжижает кровь, чтобы не было вреда, надо съесть побольше мяса.
Не такая у меня натура, чтобы, как говорится, «зариться на лучший кусок мяса», а из-за этих ростков аппетит и вовсе пропал. На обратном пути я изнывал от головной боли и жары, язык и губы растрескались. Когда подошли к Каменным палатам, у меня не было охоты ни на что смотреть. По дороге мы заглянули в небольшую, схожую с кельей пещеру, она называлась Водяная музыка, ее отвесные стены были сплошь покрыты ползучими лианами. По пещере тек ручеек, на удивление быстрый, явственно слышалось его переливчатое журчание. Тут же было и небольшое озерцо, не более трех чи в ширину и около пяти в глубину, оно не пересыхало и не переполнялось. Я припал к ручью и напился — боль и жар тотчас отпустили меня. Возле пещеры стояли две маленькие беседки, в них можно посидеть и послушать всплески ручья. Монах повел нас осмотреть Чан десять тысяч лет. Чан находился в помещении, называемом Кухня средоточия благовоний, он был огромен и сообщался с родником посредством бамбуковой трубы — был слышен шум вливающейся в него воды, хотя за долгие годы он оброс мхом на несколько чи. Зимой вода в чане не замерзала, потому холода не причиняли ему вреда.
На исходе осени года син-чоу[132] отец подхватил малярию и принужден был вернуться домой, в ознобе он просил разжечь огонь, в жару требовал принести льда. Моим советам он не внимал, а когда болезнь дополнилась тифом, стал угасать с каждым днем. Я находился рядом, подносил целебные отвары, не смыкал глаз ни днем ни ночью — и так весь месяц. К тому времени занемогла Юнь. И душевно, и физически я был так изнурен, что не передать словами. Однажды отец призвал меня, чтобы сказать последнюю волю:
— Я тяжело болен, боюсь, уже не встану. Ты держишься за свои несколько книг и по сей день не ведаешь, как прокормиться. Потому препоручаю тебя моему побратиму Цзян Сы-чжаю в надежде, что ты продолжишь мое дело.
В тот же день прибыл Сы-чжай. Мне было велено пред ложем отца поклониться ему, как наставнику. А по прошествии нескольких дней отца осмотрел первейший лекарь Сюй Гуан-лянь и взялся излечить его. Отец стал понемногу поправляться. Благодаря искусству Сюя, Юнь тоже поднялась с постели. А я? С той поры началась моя служба в управе. Служба не доставляла мне ни малейшего удовольствия, стоит ли писать о ней здесь? Думаю, что следует. Ибо с того дня, как я забросил книги, начались мои блуждания и странствия.
Имя моего нового наставника было Сян. В ту зиму я начал под его присмотром служить в Фэнсяньской управе[133]. Вместе со мной проходил службу Гу Цзинь-цзянь, молодой человек родом из Сучжоу, второе имя его было Хун-гань, прозвание Цзы-ся, по натуре он был великодушен, тверд, и если уже доверял, то держался дружбы без колебаний. Он был годом старше меня, и я называл его старшим братом. В ответ Хун-гань звал меня младшим братом, выказывая дружеское расположение. Так первый раз в жизни я познал дружбу. К скорби моей, на двадцать втором году мой друг скончался, и с той поры я замкнулся в себе.
Ныне мне пошел сорок шестой год, и я не знаю, встречу ли в этом безбрежном море жизни друга, подобного Хун-ганю? Вспоминаю, что в годы, когда завязалась наша дружба, мы были полны мечтаний, а по временам вдохновлялись идеей поселиться в горах. В канун праздника девятого дня девятой луны я и Хун-гань оказались в Сучжоу. Мой отец и один из родственников, по имени Ван Сяо-цзя, собрались устроить пиршество, пригласив на него актерок, чтобы те дали представление. Предполагая, что будет скучно, я уговорился с моим другом подняться на Холодную гору для выбора места, где мы могли бы поставить хижину. На другой день едва забрезжил рассвет Хун-гань уже поджидал меня у ворот. Юнь собрала для нас небольшую плетенку с едой и вином. Мы взяли провизию и вышли из городских ворот Сюймынь, заглянули в харчевню, поели, потом перешли речку Сюйцзян и у моста, что подле рынка фиников на Хэнтанской дороге, наняли небольшую лодку. Солнце еще не достигло зенита, а мы уже добрались до Холодной горы. Лодочник оказался человеком добросовестным, по нашей просьбе он взял рису, чтобы сварить нам еду. Мы сошли на берег и направились к Храму срединного пика — храм стоит к югу от Старого приюта отшельника Чжи-сина. Подле ворот храма, скрытого в глубине сада, царила тишина, земли были заброшены, сами монахи — праздны, те двое, что нам встретились, ходили в нищенских отрепьях и босяком, они не пожелали завязать с нами знакомство. Мы не хотели задерживаться и поэтому не стали углубляться в монастырские владения.
Вернувшись к лодке, обнаружили, что обед готов. Закусили. Лодочник вызвался пойти с нами, он взял плетенку с вином, а сынишке приказал постеречь лодку. От Холодной горы мы направились к Пристанищу белых облаков. Пристанище находится в Саду высокого долга. Подле галереи вздымались крутые скалы, внизу был выбит небольшой водоем. В оправе из камней и деревьев озерцо сияло осенней гладью. На крутой скале, поросшей мхом и лишайником, раскинула свисающие книзу ветви смоковница. Посидели на галерее. Шуршали падающие листья, царило безмолвие, никаких человеческих следов. Потом мы вышли за ворота и заглянули в беседку, приказав сыну лодочника подождать. Через пролом в каменной стене мы проникли внутрь. Здесь была беседка, она называлась Нить к небу, если от нее пойти по горной тропе, как раз доберешься до вершины горы, называемой Выше белых облаков. Сама обитель обвалилась, сохранилась лишь обветшавшая башня, с которой когда-то открывался хороший обзор.
Мы отдохнули с четверть часа, а потом начали спускаться, осторожно поддерживая друг друга. Лодочник сказал:
— Эх, забыли прихватить плетенку с вином. Хун-гань возразил:
— Мы шли сюда, чтоб подыскать уединенное пристанище, а не ради того, чтобы вскарабкаться на гору и устроить выпивку.
Лодочник предложил нам:
— Неподалеку, в двух-трех ли, есть селение — деревня над песками. Правда, народу там много, но можно отыскать и свободные земли. У меня там свояк Фань, не зайти ли к нему?
Я с радостью согласился и сообщил своему другу:
— На исходе династии Мин наставник Сюй Сы-чжай удалился в те места и предался уединению. Сам я в тех местах не бывал. Но говорят, тамошний парк на редкость тих и красив.
Следуя за лодочником, мы направились в деревню.
Деревня расположилась в горной расселине. В парке, упиравшемся в подножие горы, не было искусственных камней, а старые деревья переплелись и спутались ветвями, создавая впечатление полного уединения. Надстройка над террасой, окна и перильца были безыскусно просты. Террасу окружала бамбуковая изгородь и мальвы. Поистине, это было место, где подобало бы поселиться отшельнику. Посреди парка под сенью японской гледичии — огромного дерева, в два обхвата, была беседка. Справа от парка — гора, в народе ее называют Горой петуха и дракона, на ее совершенно вертикальной вершине висела глыба, наподобие того камня, что в Древней пещере, однако от глыбы не исходило сияние, как от канчэнской горы. В стороне от беседки лежала темная плита. Хун-гань лег на нее и сказал:
— Смотришь вверх — любуешься вершинами, глядишь вниз — видны беседки и парки, и чем дальше — тем интереснее вид. По этому случаю стоило бы выпить по чарке вина.
Мы позвали лодочника выпить с нами, а потом пели, насвистывали мелодии, веселились от души. Местные жители по ошибке приняли нас за тех, кто ищет место для погребения, и наперебой стали предлагать разные места, благоприятные, по их понятию, с точки зрения расположения вод и направления ветров[134]. Хун-гань сказал:
— У вас, я вижу, одно на уме. Не говорите мне о водах и ветрах.
Увы! Но его слова оказались пророческими[135].
Наконец, бутыль с вином опустела, каждый из нас нарвал полевых хризантем, коими мы украсили волосы. Солнце садилось, когда мы тронулись в обратный путь, к следующей страже я был уже дома. Гости, однако, не разошлись.
132
1781 г.
133
Фэнсянь — город в провинции Цзянсу, к югу от Шанхая.
134
В древности китайцы приписывали окружающей местности наличие таинственных сил, которые могут влиять на судьбы людей, живых и мертвых. При постройке дома, храма или при погребении непременно выясняли, где благоприятнее избрать место.
135
Хун-гань вскоре умер.