Я С. В известном смысле — да. Вопрос правильный, я понимаю ваш посыл, правда может быть одна, может быть другая. Потому что есть один и тот же факт, который можно по-разному интерпретировать. Это так. Я вообще считаю, что для журналиста или историка полной объективность быть не может, потому что позиция субъективна всегда. Если угодно — да, это новая идеология
А. К. Какая?
Н. С. Эта идеология сводится к такой трактовке: XX век для России в значительной степени был потерян. Задача в том, чтобы не был потерян XXI век.
Вероника Лементарева. Мне в этой связи очень интересно одно такое наблюдение: почему, как правило, исторические документальные программы у нас на телевидении снимают информационщики, аналитики, люди, которые в основной профессии занимаются новостями, аналитикой, возьмите того же Парфенова, Киселева, Сванидзе, Сорокина тоже любит снимать документальные проекты. Что это? Некий уход в другую сферу, которая дает больше свободы, нежели информационные программы, некий отдых от информационной программы? Почему есть такое движение именно среди журналистов политических, информационщиков?
Н. С. Думаю, что да. И свобода — да, и отдых — да, а все остальные причины индивидуальны. Скажем, упомянутый вами Женя Киселев так же, как я, историк, по первой профессии. Я потомственный историк. У меня родители — историки. Мама до сих пор очень часто рассказывает исторические сюжеты слушателям «Эха Москвы». Я не в такой степени, как она, потому что она действительно высокого класса профессионал, а я очень рано ушел на телевидение, тем не менее, меня это зовет и манит, для меня это «фишка», я, если угодно, счастлив, что мне удалось в какой-то момент в одной точке совместить две свои профессии.
А. К. Кстати, вы в каком-то интервью говорили, что очень не любите «фишки» от истории.
Н. С. Наверное, я немножко другие «фишки» имел в виду. Я не то имел в виду. Речь шла о моем сравнении с Парфеновым. Сейчас, по-моему, эта тема умерла, но на заре существования проекта я говорил: мы разные с Леней, у нас разные проекты, все равное. Но когда я не вышел, или только начинал выходить, меня спрашивали, чем вы отличаетесь от Парфенова, я говорю, ну, посмотрите на нас, чем мы отличаемся, всем, наверное. Но я, в том числе, говорил, что для Лени история набор артефактов, «фишек», это не хорошо и не плохо, это его стиль. Для меня это немножко другое
В. Л. Можно я не соглашусь с тем, что парфеновский подход умер, почему?
Н. С. Я не сказал, что умер парфеновский подход. Я сказал, что умерла тема «чем вы отличаетесь от Парфенова?». Разумеется, парфеновский подход еще не умер. Талантливый человек.
В. Л. А вам не кажется, что парфеновский подход больше соответствует потребностям телезрителя, потому что это некая такая упаковка, которая сделана вкусно, и которую хочется смотреть? А чтобы смотреть программу, которая делается в вашей стилистике, нужно напрячься, нужно в это «въехать».
К С. Может, вы в известном смысле и правы, но я этого не боюсь. Значит, надо «въезжать». Потому что если следовать вашей логике до конца, нужно оставить только проект «Как стать звездой» и еще ряд передач, а остальные убрать, потому что они в наибольшей степени соответствуют потребностям телезрителя.
В. Л. Я имела в виду немного другое что все-таки исторические программы хорошие и замечательные, но когда ты приходишь домой в 11 вечера, и их показывают, блок исторических программ, очень тяжело их смотреть в таком виде, в каком они сделаны.
Н. С. Да, но люди, которые готовы их смотреть, будут смотреть, а которые не готовы не будут. Я считаю, что если программа историческая, она должна быть исторической, не нужно ее делать занудной. Не нужно ее делать тоскливой.
В. Л. А готовить зрителя нужно, чтобы он был готов смотреть такие программы?
Н. С. Думаю, тот зритель, который, скажем, «подсел» на мой проект, становится все более подготовленным.
А. К. Тут как раз важность в том, чтобы смотреть из серии в серии, а это проблему…
Н. С. Ну, какие-то можно пропускать. У меня ведь в центре каждой серии человек. Какой-то, может быть, неинтересен. Скажем, у меня будет 1923-й год, Всеволод Мейерхольд. Я считаю — интереснейшая фигура. Но кому-то он, может, не интересен — Бога ради.
А. К. Кстати, Ирина нам написала: «Каждый интерпретирует историю, как считает нужным. Раньше были комбайны, сейнеры, уголь, а сейчас — убийства и криминал. Молодой человек, мало читающий, не может составить целостного впечатления».
Н. С. Ну, правильно, да, могу посоветовать молодому человеку читать больше.
А. К. Да, вы любите об этом говорить, что хорошо бы не смотреть телевизор, а книжку почитать.
Н. С. Иногда не худо бывает. Причем, начиная с раннего возраста, причем необязательно умную книжку так называемую. Вообще я считаю, что человек, который в раннем детстве не прочел «Три мушкетера», сильно отличается в худшую сторону от того, кто их прочел.
А. К. А как вы, Николай, все-таки выбираете, я знаю собственно технологию, но может вы слушателям объясните подробнее, как вы выбираете героев для каждого года?
К С. Здесь такой комплекс субъективного и объективного, потому что есть набор выдающихся персонажей, но дальше часто эти персонажи по времени накладываются один на другой, толпятся в какие-то периоды нашей истории, в частности, тот, которым я сейчас занимаюсь, поэтому, скажем, нескольких людей мне пришлось, как персонажей центральных, отбросить, скажем, генерала Корнилова или Колчака, хотя они вошли, особенно Корнилов, но не как центральные персонажи.
Приходится кем-то или чем-то жертвовать. Но элемент субъективного, конечно, присутствует. Я не хочу, например, брать одних политиков, я разбавляю, не хочу брать одних мужчин, будут прекрасные и не столь уж дамы. Тут разнообразие, немножко принцип, как в Верховном Совете СССР: одна доярка, один рабочий, но так должно быть обязательно, один герой Соцтруда, академик.
А. К Вы взвешиваете это на весах вместе с командой, с кем-то советуетесь, или это ваше субъективное ощущение?
Н. С. С командой, конечно.
А. К. Вы сказали, что XX век в вашем ощущении это такая квинтэссенция, вероятнее всего, сериала, что XX век потерян.
Н. С. Это очень сухой остаток.
А. К. Поэтому меня это немножко беспокоит. С одной стороны — XX век потерян, это такая трактовка, продолжение роковой традиции, в России очень много трагического и череда рабства, и долго мы из этого выбраться не можем. Это с одной стороны. С другой романтизация советского прошлого, которая сейчас очевидно присутствует. Не кажется ли вам, что все это слишком просто и слишком ясно, и телевидение тем самым поддерживает эти устойчивые исторические стереотипы?
Н. С. Опять вы спрашиваете абсолютно по-своему о всем телевидении. Но ваш покорный слуга — это не телевидение. Телевидение это целый мир, там мнений полным-полно. Я еще раз повторяю то, что я сказал о потерянности XX века для России, как квинтэссенции своего кино — это очень грубый сухой остаток. На самом деле, если бы это было все, не следовало бы все это начинать. Просто потеряно, и все, и забыли. Но моя задача — показать, как он был потерян.
А. К. «Спасибо за фильм о генерале Деникине. Впечатление двойственное. Обрывочность фактов прыгает по датам туда-сюда, но вместо анализа причин автор иногда выбирает малозначащие случайные акты. Архипов». Внимательный, видимо, слушатель. «Увидев лишь однажды историческую передачу, Сванидзе убедился, что он злобный враг Советской России и ее легендарной истории. Александр Иванович, Москва». Два противоположных мнения.
Н. С. Что я скажу — я злобный враг советской власти? Да, несомненно. Факты так складываются. Как историк и как гражданин страны, да, я злобный враг советской власти, но не России.
А. К. У вас, как я понимаю, и личные счеты к советской власти?
Н. С. И личные, и профессиональные, и какие угодно.
А. К. Дед ведь, по-моему, одно время был начальником Берии?