— Так что, дозвольте доложить, ваше высокоблагородие…
— Ну что? — с раздражением спросил пристав.
— Не верьте ему…
— Замолчи, болван! — рявкнул Кутырин и, быстро подойдя, хотел ударить по глупой физиономии с выпученными глазами, но сдержался. — Если ты еще хоть одно слово скажешь, — шкуру спущу! Тупица! — прошипел он и отошел к окну.
Наступила неловкая тишина. Кандыба стоял навытяжку, боясь пошевельнуться. Обиженно моргая глазами, он недоумевал, почему так неожиданно и так сильно обозлился начальник.
Застыли без движения полицейские, и на их вытянувшихся лицах не трудно было прочесть испуг и удивление.
Никто из присутствующих не понимал хитроумного плана допроса.
Прикинувшись доверчивым простачком, пристав хотел расположить к себе мальчика, усыпить его настороженность, успокоить, а затем неожиданным вопросом вынудить признание.
«Все испортил идиот, — думал Кутырин, машинально разглядывая узоры на стенке, — тупица! Ну, как тут работать с такими остолопами! Хоть кол на голове теши! Ведь родятся же такие дураки».
Через минуту, несколько успокоившись, пристав понял, что испортил не Кандыба, а он сам своей вспышкой: «Можно было бы не обращать внимания на этого болвана и продолжать допрос».
Еще через минуту, окончательно успокоившись, он решил, что ничего не испорчено и можно продолжать. Сети расставлены, и мальчишка сунет голову в петлю раньше, чем сообразит, куда лезет.
— Учил я вас не вмешиваться в разговор и никогда меня не перебивать? — примирительно опросил он Кандыбу. — Учил или нет?
— Так точно, ваше высокоблагородие! — отбарабанил тот.
— Не люблю я, когда меня перебивают. Садись за стол и занимайся своим делом!
— Слушаюсь!
Пока Кандыба устраивался за столом, пристав несколько раз прошелся по комнате и, остановившись перед мальчиком, неожиданно спросил:
— А ты учился, Кушелев? Грамотный?
— Немного учился, -охот но ответил Кузя.
— Читать можешь?
— Могу.
— И писать?
— И писать могу.
— Ну вот… Могу, могу, а делаешь ошибки. «Далой». Кто же так пишет? Правильно будет как? «Долой», а не «далой». Понимаешь? Почему ты сделал такую ошибку? — спросил он и впился глазами в лицо Кузи.
Но тот не растерялся. Вместо того, чтобы проговориться или оправдываться, как рассчитывал пристав, он пожал плечами и, потупив глаза, ответил:
— Это я ничего не знаю. Так было.
— Так было? — переспросил пристав. — Я вижу, нам придется с тобой другим языком говорить… Кандыба, принеси плеть!
Кандыба сорвался с места, шмыгнул в кабинет и сейчас же вернулся назад. Плеть он принес и подал обеими руками, как подают к столу блюдо с кушаньем. Пристав взял за рукоятку плеть, пальцами прихватил болтающийся конец и подошел к мальчику. Глаза его сузились, а на лице застыла мертвая улыбка.
Кузя побледнел, но стоял без движения.
Будучи убежден, что мальчика подучил печатать и дал шрифт кто-нибудь из взрослых, пристав собирался вынудить Кушелева назвать фамилию. Ему очень хотелось, чтобы этим человеком оказался Камышин. Инженера он органически ненавидел, как ненавидел всех либерально настроенных интеллигентов вообще.
— Мне правду не говоришь, а плеточке скажешь! Ну? Где взял шрифт?
— Нашел, — сиплым от волнения голосом упрямо повторил Кузя.
— Врешь! Последний раз спрашиваю… Кто тебе дал эти буквы? Отвечай!
Пристав говорил медленно, на одной ноте, отчеканивая каждое слово, и было похоже, что он подкрадывается, как рысь для прыжка. Что ни слово, то осторожный мягкий шаг. Еще момент — и рысь прыгнет, вцепится…
«Эх, ружье бы сейчас!..» — с тоской подумал Вася, и, когда пристав замахнулся, он бросился вперед, закрыл собой Кузю и очутился лицом к лицу с ним.
— Не бей! Он все равно не знает. Я дал ему буквы! Я сам и сложил их!
Пристав уже отступил для удара, но, услышав признание, сразу опустил плеть.
— А ты где взял? — недоверчиво спросил он.
— В ящике.
— В каком ящике?
— Там, где типография.
— А где типография?
— Спрятана.
— Где?
— Отпусти его… Он не виноват.
— А ты откуда знаешь, где спрятана типография? — настойчиво спросил пристав.
— Отец сказал… перед смертью. Отпусти его.
Пристав бросил плеть на стол и, потирая руки, зашагал по комнате. Он не ожидал такого удивительно блестящего результата допроса и с трудом скрывал радость. «Типография здесь! Типография спрятана! И Зотов знает, где именно». Было отчего потирать руки.
Зашевелились, заулыбались городовые. Только теперь они поняли, почему нервничал и горячился начальник.
«Типография-дело серьезное! — со вздохом облегчения подумал городовой, сидевший у двери. — Напечатают прокламаций, раскидают везде, расклеют, а потом собирай. Да разве мыслимо собрать их! В такие места налепят, что ни достать, ни соскоблить».
Кандыба сидел по-прежнему мрачный. В этом деле была его заслуга. Он указал на виновников, а значит, обещанную награду можно считать в кармане. Но даже и это его не радовало. Что-то непонятное угнетало его, и не верилось, что все так просто кончится.
Обдумывая дальнейший план своих действий, пристав решил сначала расположить к себе Зотова. Он знал, что придется с ним повозиться, прежде чем тот откроет тайну.
Остановившись перед Кузей и шутливо ткнув его пальцем в нос, он сказал:
— Вот, Кушелев! Скажи ему спасибо! Угостил бы я тебя как следует! Быстро одевайся и уходи! И больше мне на глаза не попадайся. Хвалю, Зотов! Выручил товарища!
Кузя одевался нехотя. Сердце сжималось от предчувствия чего-то страшного, и до слез было жалко Васю.
В детской слабо горит ночник. Нянька опит и, когда выдыхает воздух, то забавно шлепает губами. Рита сбросила одеяло и спит на спине, закинув руки за голову, наполовину голая.
Сережа лежит с открытыми глазами и не мигая смотрит в угол, где висит большая икона в золотой ризе.
На иконе нарисована отрезанная голова мужчины с небольшой бородкой, лежащая на тарелке.
Из кабинета отца, через столовую, доносятся глухие голоса, но, как ни напрягает Сережа слух, слов разобрать не может.
Мысли мальчика снова возвращаются к найденной связочке букв, так сильно испугавшей отца. Там было всего два таинственных и непонятных слова:
«йолад
ярац».
«Что они означают? — думал Сережа. — Может быть, это не по-русски? Неужели действительно за эти слова могут повесить?» Правда, отец любит преувеличивать и всегда делает «из мухи слона», как говорит мама. Но ведь какая-то доля правды, наверно, есть. Если и не повесят, то могут арестовать, выслать в Сибирь или прогнать с работы с «волчьим паспортом».
А что такое «волчий паспорт»?
Много непонятных выражений и слов появилось в последнее время. Когда Сережа слышал такое слово, то обычно обращался к отцу, матери или няньке. Чаще всего ему отвечали: «Не твое дело» или: «Подрастешь- узнаешь», «Не суй ты нос, куда тебя не спрашивают!». Но иногда отвечали и почти всегда по-разному.
— Папа, а что такое пролетарий? — спросил он однажды отца.
Тот подумал и неторопливо ответил.
— «Пролетарий, пролетариат» — это латинское слово. В античном обществе так называли свободных граждан… Там были рабы, были и свободные граждане, — пояснил он и продолжал. — Так вот, свободных граждан, у которых не было средств производства, так сказать, обездоленных, называли пролетариями. В наше время пролетариями называют неимущих людей, наемных рабочих. Короче говоря, пролетарий — это человек, продающий свою рабочую силу.
Ответ отца был длинный и мало понятный, и Сережа обратился к матери.
— Пролетарий — это голь перекатная. Всякие босяки и нищие! — ответила презрительно мать.
Нянька ответила короче всех.
— Пролетел в трубу — вот и пролетарий!
В конце концов в голове у мальчика создавалось какое-то среднее, свое понятие.