Вспышка эпидемии
Доктор Уэлч помнил каждый год по тому, кого ему приходилось лечить и как проходило выздоровление. Как-то летом распространилась инфекция, которую разносили комары; в другой год было множество не очень опасных ран в лагерях старателей. Забыть пандемию гриппа не мог ни один врач, хотя Уэлчу повезло – он застал в Номе только ее конец. Тогда он ощутил бессилие медицины, и многих ему спасти не удалось.
А в этом году, после ухода «Аламеды», одно заболевание тонзиллитом следовало за другим, считая и странный случай с малышом-эскимосом из Холи-Кросса. В то утро, 24 декабря, у него появился еще один пациент. Семилетняя девочка, Маргарет Солви Эйд, у нее сильно болело горло и была небольшая температура. Уэлч подумал, что у нее, возможно, фолликулярный тонзиллит, но мать не разрешила осмотреть ребенка. Отца не было дома, он уехал далеко – за пределы Аляски – в деловую поездку.
Велев девочке оставаться в постели все праздники, Уэлч отправился через весь город к себе домой. Вот уже несколько недель в витринах магазинов на Франт-стрит красовались рождественские подарки: коньки и санки, куклы и конструкторы. Но у Уэлча был настолько трудный день, что ему было не до праздника.
Другие жители города находились в более веселом расположении духа. Что ни говори, это было особое время года – канун Рождества, когда почти все 200 детей города заполняли похожее на пещеру деревянное здание Игл-холла. Ном изо всех сил старался устроить настоящий праздник, с наряженной елкой и подарками, и, несмотря на то что до ближайшего вечнозеленого дерева надо было ехать девяносто миль, двухдневная поездка к северо-востоку, в окрестности деревни Уайт-Маунтин, совсем не считалась за подвиг. Волонтеры из числа жителей города пускались в путь на собачьих упряжках, вооруженные топорами и пилами, они привозили одно маленькое деревце для больницы, другое – для школы, а третье ставили на Барракс-сквер. Но лучшую елку оставляли для празднования Рождества в Игл-холле.
Елка стояла в центре, «поблескивая мишурой, освещенная лампочками», а с балкона свешивались красные и зеленые гирлянды из креповой бумаги. Хор из эскимосской церкви прошел между рядами со свечами в руках – эскимосы пели рождественские гимны на родном языке, а другие дети вышли на сцену и сыграли историю Рождества. Ближе к концу представления все услышали легкий перезвон колокольчиков, и вскоре тяжелые двойные двери Игл-холла распахнулись. Появился начальник пожарной команды Конрад Йенни в костюме Санта-Клауса. Он правил двухместными санями, которые тащили два резвых северных оленя, украшенные красными и зелеными помпонами и серебряными колокольчиками. Йенни выпрыгнул из саней, поднялся на сцену и раздал подарки. После этого он снова исчез в ночи.
Когда колокола церкви Святого Иосифа пробили полночь, все отправились на богослужение по свежевыпавшему снегу, а после службы разошлись по домам. Франт-стрит вся была в сугробах, утоптанная десятками муклуков, в следах от запряженных собаками нарт. Порой сугробы доходили до окон квартир на втором этаже, над магазинами. Завтра весь Ном превратится в огромную площадку для игр.
Дни между Рождеством и Новым годом были заполнены играми, в которые всегда играют зимой. На коньках с двойными полозьями дети катались по Снейк-ривер и на Беринговом море или скатывались вниз на санках и на ногах с крутого берега, по которому шла Франт-стрит.
Но одна девочка не могла участвовать в празднике. Маргарет Эйд становилось все хуже, и 28 декабря она умерла. Уэлч спросил ее мать, нельзя ли провести вскрытие, но та не разрешила доктору осмотреть тело. Этот случай беспокоил доктора. «От тонзиллита умирают редко, но тем не менее это бывает», – записал он в дневнике.
В январе 1925 года поступили еще более тревожные новости: в Сэндспите умерло еще двое детей-аборигенов. Уэлч начал подозревать самое худшее.
Затем, вечером во вторник 20 января, все прояснилось. Делая обход в больнице «Мейнард-Коламбус», Уэлч осмотрел трехлетнего мальчика, Билли Барнетта, которого положил сюда почти две недели назад с болью в горле, распухшими миндалинами, высокой температурой и совершенно обессилевшего. За время пребывания в больнице у Билли появился новый тревожный симптом: сероватые пленки в горле и на носовых мембранах.
Серые кровавые язвы на миндалинах Билли и в ротовой полости характерны для древней и страшной болезни, в течение многих веков убивавшей детей, – болезни, которую справедливо зовут «душителем». Официальное ее название – дифтерия.
Уэлч и его медсестры подозревали, что мальчик страдает именно этим заболеванием, но решили никому не сообщать, опасаясь вызвать в городе панику.
Дифтерию вызывают переносимые по воздуху бациллы, которые размножаются на слизистых носоглотки и выделяют сильный токсин, вызывающий у их жертвы усталость и апатию. В течение двух—пяти дней появляются и другие симптомы: небольшая температура и красные язвочки на задней стороне горла и в полости рта. По мере того как бактерии размножаются и выделяют все больше токсина, язвы увеличиваются в размере и, распространяясь, создают плотную, жесткую, почти непроницаемую пленку из отмерших клеток, сгустков крови и отмершей кожи. Пленка занимает все более обширные участки во рту и горле, пока не проникнет в дыхательное горло, вызывая медленное удушение жертвы.
До появления на рубеже веков противодифтерийной сыворотки врачи мало чем могли помочь, разве что своим присутствием и молитвами.
Сыворотка, приготовленная из крови иммунизированных лошадей, была единственным лекарством от дифтерии. Так как новая партия сыворотки не поступила, у Уэлча был только ограниченный запас, притом просроченный. Он опасался, что применение имеющейся сыворотки может привести к непредсказуемым результатам. Целыми днями он раздумывал, назначать ли сыворотку, но в конце концов решил, что это слишком рискованно. Ему все еще казалось, что Билли, возможно, болен чем-то другим, и Уэлч не чувствовал себя вправе идти на риск, поскольку мальчик был слишком слаб. «Я не чувствовал, что введение сыворотки оправданно, – записал Уэлч спустя несколько недель в своем медицинском отчете. – Я не имел понятия, к чему это может привести».
Уэлч порылся в своей аптечке и выбрал все старинные средства, которые употреблялись при лечении дифтерии до создания сыворотки в 1891 году. Он давал Билли тонизирующие лекарственные средства, чтобы укрепить сердце против воздействия любого токсина, который мог циркулировать в крови. Он смазывал мальчику горло хлоридом железа, вяжущим средством, успешно разрушающим пленки. Эти средства не гарантировали выздоровления, но они помогали иммунной системе сопротивляться.
Казалось, лечение подействовало: спустя несколько часов после того, как Уэлч смазал мальчику горло, язвы затянулись, щеки ребенка вновь порозовели. Он спал спокойнее и казался не таким изможденным.
Затем, около четырех часов дня во вторник, Билли стало хуже. Глядя на своего пациента, доктор понял, что его худшие опасения сбываются. Это была дифтерия, простой и ясный случай. У ребенка были все признаки поздней стадии болезни: запавшие глаза, выражение безграничного отчаяния, темные губы цвета лесных ягод. Каждый раз, пытаясь вдохнуть воздух, Билли кашлял кровью.
В шесть часов вечера медсестры снова позвали Уэлча к Билли. Мальчик весь посинел от удушья, ему все труднее становилось дышать. Он был в коллапсе. Уэлчу ничего не оставалось, как стоять рядом и наблюдать. Билли со страхом смотрел на доктора. По мере того как приближался конец, дыхательное горло мальчика затягивала пленка, а врач и сестры слышали слабый высокий звук, словно из воздушного шарика выходил воздух.
Все было кончено. Уэлч подготовил все необходимое для захоронения тела и ушел домой.
В 1925 году большинство врачей могли диагностировать дифтерию только на глазок. Если было хоть какое-то сомнение, они делали посев, который мог дать возможность идентифицировать дифтерийную палочку. Личный опыт диагностики дифтерии у Уэлча был невелик, а опыт выращивания культуры еще меньше. Да, больница «Мейнард-Коламбус», возможно, была оборудована лучше других больниц в округе, но инструментарий в ней был довольно примитивным, а ресурсы ограниченными. Случались перебои электричества, и не было ни лаборатории, ни инкубатора для выращивания культуры. Хотя Уэлч когда-то занимался подобного рода работой, он сам говорил, что «вряд ли чувствовал себя достаточно сведущим».