Потом он старался успокоиться, собраться с мыслями, направить их к одной цели: измыслить месть, жестокую месть! И он снова сожалел, что прошел век инквизиции и что нельзя бросить их обоих в темницу, обвинив в безбожии или колдовстве. Да! В те времена священникам можно было жить! А теперь… По милости господ либералов он должен молча смотреть, как жалкий писарь, живущий на шесть винтенов в день, уводит у него из-под носа красивую девушку, а он, священнослужитель, образованный человек, который может стать епископом, может стать даже папой, должен склонить голову и молча проглотить обиду! А! Если проклятие неба хоть чего-нибудь стоит – будь прокляты они оба! Пусть у них народится целый выводок детей и не будет в доме куска хлеба, и пусть все, до последнего одеяла, они снесут в ломбард и оба высохнут от голода, и пусть поносят друг друга с утра до ночи бранными словами – он будет смеяться и радоваться их беде!..
В понедельник падре Амаро не выдержал и отправился на улицу Милосердия. Сан-Жоанейра сидела в нижней гостиной с каноником Диасом. Едва увидев Амаро, она радостно воскликнула:
– Ах, сеньор настоятель! Наконец-то! Мы как раз о вас говорили! Что же вы не приходите, когда у нас в доме такая радость?
– Да, знаю, знаю, – пробормотал Амаро, бледнея.
– Когда-нибудь это должно было случиться, – благодушно сказал каноник. – Дай им Бог побольше счастья и поменьше ребят: мясо на рынке нынче кусается.
Амаро через силу улыбнулся, прислушиваясь к звукам фортепьяно, доносившимся сверху.
Амелия, как в прежние времена, играла вальс «Два мира»; Жоан Эдуардо, стоя очень близко от нее, переворачивал ноты.
– Кто там пришел, Руса? – крикнула она, услышав за дверью шарканье ее шлепанцев.
– Сеньор падре Амаро.
Кровь прихлынула к лицу Амелии, и сердце забилось так сильно, что на мгновение пальцы ее застыли на клавишах.
– Только его тут не хватало, – проворчал сквозь зубы Жоан Эдуардо.
Амелия закусила губы. Она вдруг почувствовала, что ненавидит конторщика, в один миг все в нем стало ей противно: его голос, его манера перелистывать ноты, склонившись над ней. Она со злорадством подумала, что после свадьбы (раз уж все равно надо выходить замуж) она исповедуется без утайки сеньору падре Амаро и не перестанет его любить!
Она больше не чувствовала никаких угрызений совести; она почти желала, чтобы конторщик угадал по ее лицу сжигавшую ее страсть.
– Право, Жоан, – сказала она ему. – Отодвиньтесь подальше, вы мне мешаете играть!
Она бросила вальс «Два мира» и запела «Прощай!»:
Ее голос летел, звеня страстными переливами, по всему дому, вниз, к падре Амаро.
И священник, сидевший на канапе, жадно впитывал каждый звук этого голоса, а Сан-Жоанейра тем временем болтала без умолку, рассказывая, какого полотна она накупила для приданого, как она устроит комнату для молодых и как им будет хорошо и недорого жить в одном доме с ней…
– Дай Бог совет да любовь, – прервал каноник, тяжело поднимаясь с кресла. – Однако пойдемте наверх. Жениха с невестой не годится оставлять надолго одних…
– Ну, насчет этого я вполне надеюсь на Жоана Эдуардо! – засмеялась Сан-Жоанейра. – Он в самом деле честный и порядочный юноша.
Когда Амаро поднимался по лестнице, его била дрожь. Едва он вошел в столовую, лицо Амелии, освещенное свечами, ослепило его, словно в канун свадьбы она стала еще красивей, а от предстоящей разлуки еще соблазнительней. Он подошел с серьезным видом, пожал руку ей, потом конторщику и сказал тихо, не глядя на них:
– Поздравляю… Поздравляю…
Затем отвернулся и стал разговаривать с каноником, который плюхнулся в кресло и теперь требовал только чаю, так как потерял аппетит.
Амелия, словно в беспамятстве, машинально нажимала пальцами на клавиши. Поведение падре Амаро подтверждало горькую мысль: он хочет отделаться от нее! Неблагодарный! Делает вид, будто ничего не было. Какая низость! Он трусит за свое священническое благополучие, он боится декана, газет, Аркады – всего на свете, и вот он выбрасывает ее вон из своих мыслей, из своего сердца, из своей жизни, как стряхивают ядовитое насекомое!.. И тогда, чтобы причинить ему боль, она начала нежно шушукаться с конторщиком, клала руку ему на плечо, со смехом ластилась, что-то говорила на ушко; они попробовали, с шумом и хохотом, сыграть пьесу в четыре руки; потом она ущипнула своего жениха, он вскрикнул довольно громко, Сан-Жоанейра взирала на них с умилением, каноник уже задремал, а Амаро, всеми покинутый, сидел в углу и рассматривал старый альбом.
Но внизу вдруг резко брякнул колокольчик, так что все вздрогнули; на лестнице послышались торопливые шаги, замерли в нижнем зальце, и Руса поднялась сообщить, что пришел сеньор падре Натарио, но что он не хочет входить, а просит сеньора каноника на пару слов.
– Нашел время для переговоров, – проворчал каноник, с трудом вырываясь из мягких глубин кресла.
Амелия закрыла рояль; Сан-Жоанейра отложила шитье и на цыпочках вышла на лестницу, послушать. На улице дул сильный ветер, где-то возле Базарной площади рокотал, удаляясь, вечерний барабан.
Наконец голос каноника позвал снизу:
– Амаро!
– Да, учитель?
– Пойди-ка сюда. И сеньоре скажи, чтобы пришла.
Сан-Жоанейра сейчас же спустилась по лестнице, в великом страхе. Амаро подумал, что Натарио обнаружил Либерала.
В гостиной было холодно и неуютно, на столе горела одна-единственная свеча. Со стены, где Сан-Жоанейра повесила новую картину, недавно преподнесенную каноником, на них смотрело исхудалое лицо отшельника и белел лежавший рядом с молитвенником череп.
Каноник Диас сидел в углу канапе и неторопливо, с чувством нюхал табак; но Натарио, возбужденно бегавший по комнате, сразу заговорил:
– Добрый вечер, сеньора! Ола, Амаро! Я с новостями!.. Не хотел подниматься, ведь там конторщик, я так и знал. А это касается только своих. Я как раз начал рассказывать коллеге Диасу… Ко мне приходил Салданья. Ну и дела!
Падре Салданья был доверенным лицом главного викария. Падре Амаро, сразу встревожась, спросил:
– Это касается нас?
– Primo:[95] коллега Брито переведен из своего прихода куда-то в Алкобасу, в горы, в ад…
– Что вы говорите? – ахнула Сан-Жоанейра.
– Благодарите Либерала, любезная сеньора! Нашему уважаемому декану потребовалось немало времени, чтобы переварить заметку из «Голоса округа», – и вот вам результат! Бедного Брито сначала долго распекали, а потом выгнали!
– Значит, все-таки верно, что говорили про старостиху… – прошептала добрая сеньора.
– Стоп! – строго прервал каноник. – Нехорошо, сеньора, нехорошо! В этом доме не верят сплетням!.. Продолжайте, коллега Натарио.
– Secundo,[96] – продолжал Натарио, – я только начал рассказывать коллеге Диасу… Сеньор декан, в ответ на заметку и другие происки печати, решил внести коррективы в обычаи епархиального духовенства (это я цитирую падре Салданью). Ему в высшей степени не по душе секретные совещания духовных лиц с благочестивыми дамами, он желает знать, что это за денди в подрясниках, совращающие хорошеньких барышень… Короче, сеньор декан заявил дословно, что намерен расчистить авгиевы конюшни! А на простом человеческом языке, милая моя сеньора, это означает, что все тут полетит вверх тормашками.
Все молчали в оцепенении. Натарио, стоявший посреди залы, засунув руки в карманы, первый прервал молчание:
– Ну, хороши новости? А?
Каноник медленно поднялся.
– Вот что, коллега… Тут не поле боя, не все ранены и убиты, кто-нибудь и выживет… А вы, сеньора, не изображайте Mater dolorosa,[97] а лучше велите подать чайку, это гораздо важнее.