— Подойди, Дочь Мрака, — сладко начал Кашоний. — Тебя судит святая скалийская церковь и сам Наместник всевышнего в облике принесенной сюда его золотой статуи, которую ты видишь перед собой. Ты обвиняешься в колдовстве, изученном тобой в раменском таборе нечестивых, чудовищном обмане высоких особ, самозваном присвоении себе царственных привилегий.
— Мне ничего не известно ни о колдовстве моем, ни тем более об обмане, который я не могла совершить, находясь в заточении.
— Мы увещеваем тебя, Дочь Мрака, — повысил голос Кашоний, прилетевшая по велению Сатаны из его обиталища Тьмы, мы увещеваем тебя, поскольку ты предстаешь перед нами в облике человеческом, и стремимся открыть для тебя небесные дали блаженства. Но вступить туда ты сможешь, лишь искренне признав себя колдуньей и ведьмой.
— Я не ведьма, а посланница звезды, призванная избавить ваш мир от войн и кровопролития.
— Может быть, ты, презренная, вняв увещеванию скромного пастыря добриян, отказываешься от родства с королями земными и со мной в том числе? — насмешливо спросил герцог Ноэльский.
— Я не настаиваю на родстве с вами, ваше всесилие. Однако не могу отрицать всеобщего родства носителей разума.
— Довольно, — махнул рукой Кашоний. — Клянусь этой алой мантией, дарованной мне Наместником всевышнего на Землии, что сказанного тобой вполне достаточно для вынесения приговора. Церковный суд не меняет своих решений. Выслушав тебя в первый раз, он признал в тебе неприкосновенную королевскую кровь и оставил твое рыцарское одеяние, которое ты можешь не снимать. Но носила ты доспехи во вред честным людям, во вред истинной скалийской вере, а потому провозглашаю приговор: «Именем Великопастыря всех времен и народов, именем самого всевышнего, восседающего в лице папия И Скалия в Святикане, ты приговариваешься, Дева-Ведьма, к сожжению на костре, где не будет пролито ни капли твоей королевской или дьявольской крови». Только милосердие религии нашей позволит тебе пройти сквозь очистительное пламя костра, открывающее тебе небесные дали блаженства.
— Желаю вам этого блаженства, неправедные судьи, — запальчиво произнесла Надежанна. — Вы можете сжечь мое тело, но вам не сжечь идеи человеколюбия, ненависти к войнам, идеи, которая рано или поздно восторжествует и на вашей планете.
— Закрыть извергающий хулу рот этой еретички! — воскликнул, теряя над собою власть, герцог. — Она силится убедить нас, что воинская доблесть должна исчезнуть с благодатной нашей Землии, что гнусность и низость заменят всюду рыцарство. Не бывать тому! Есть нечто важнее мирного безделья.
С непреклонностью покидала Надежанна опустевший зал. Ее конвоировали воины с алебардами, в шлемах с закрытыми забралами, и она не могла различить ни одного человеческого лица.
Герцог добился расправы над Надежанной, но он ничего не мог поделать с интриганкой, захватившей королевский трон рядом с его «царственным братом». Ему оставалось лишь насладиться зрелищем казни на соборной площади, где разведут костер. И он распорядился воздвигнуть там помост для особо благородных зрителей.
Но ему предстояла еще одна малоприятная встреча со странствующим рыцарем О Кихотием, потребовавшим по рыцарскому праву аудиенции.
Одни его серебристые доспехи, напоминавшие Надежанну, уже бесили герцога, но тем не менее он принял его.
Для пышности он занял один из тронов в пустом зале, надменно глядя на вошедшего долговязого рыцаря.
— Приветствую одинокого борца за справедливость, готового вступиться за слабых и обездоленных, — начал высокомерным тоном герцог. — О какой справедливости печется доблестный рыцарь, прибегая к нашей помощи?
— Ваше всесилие! Борясь за счастье людей, я имею возможность предугадывать будущее, исходя из произошедших близ другой звезды событий.
— Другой звезды? По ее расположению среди созвездий? Это интересно. Сам папий И Скалий не брезгует советоваться со звездами, — подбоченясь, отозвался герцог, перекинув через плечо снежно-белую меховую пелерину, знак высшей власти.
— Я обязан предупредить вас, герцог, что казнь недавней вашей противницы, как говорит мне история иной звезды, приведет к еще большему религиозному расколу на вашей Землии.
— О чем ты толкуешь, звездочет, рыцарь или колдун? — вскипел герцог.
— О том, что благоразумие требует от вас отмены казни.
— Какая дерзость! — вскочил с трона герцог. — Достойна ли она странствующего рыцаря, который лишь в поединке может отстоять свои требования.
— Я готов отстоять это требование в единоборстве с кем угодно, заявил О Кихотий. — Даже с вами, ваше всесилие.
— Что? — Герцог сбежал по ступенькам трона в зал, встав перед посетителем. — Да есть ли в тебе, странствующий бродяга, хоть капля царственной крови, чтобы тягаться со мной? Ты готов биться с кем угодно? Изволь. Рыцарское право дозволяет мне назначить тебе вместо себя противника.
— Я готов сразиться с ним.
— Значит, с любым? Так я жестоко накажу тебя за дерзость, бездомный скиталец, тебе придется встретиться с великаном, машущим могучими руками.
— Нет рук, которые остановили бы меня.
— Посмотрим. Ловлю тебя на слове и сам даю рыцарское обещание. Победишь моего великана — забирай себе ведьму. Проиграешь битву, не взыщи пойдешь помощником палача разжигать костер.
— С кем надлежит мне встретиться в поединке?
— Я же сказал, с великаном, машущим руками-крыльями. По крайней мере в нем нет ни капли королевской крови, как и в тебе самом. Ты найдешь его, выехав за ворота Ремля. Можешь выбрать себе по вкусу любого из стоящих там на пригорке на ветру.
— Не ветряные ли мельницы вы имеете в виду, господин герцог?
— А ты догадлив, «рыцарь горького образа», иначе не назовешь тебя.
Никита задумался. Оскорбиться и уйти было самым простым и бесполезным. Можно ли упустить шанс, о котором и не подозревает этот напыщенный индюк? Ветер капризен, крылья мельницы связаны механизмом, который можно заклинить. А если выждать момент, более того, подготовить его, чтобы у всех на глазах остановить крутящиеся крылья ветряка? Тогда герцогу во имя его рыцарства придется освободить Надежанну. А если нет, то чем Никита рискует? Попасть в помощники палача?
И он согласился.
Герцог пришел в самое веселое настроение, объявив королевскому двору, что завтра приглашает всех на потеху.
На следующий день осенний ветер срывал с деревьев поблекшие листья, закручивая их вихрями, гнал к берегу. А за рекой, на холме, он то вертел, то останавливал крылья мельниц. Вернее, лишь одной из них, остальные, видимо, уже закончили помол, и были повернуты крыльями боком к ветру.
Несмотря на трагичность обстоятельств, Никита привычно усмехнулся:
— Не беда! Повторим подвиг того, чье имя взято из чужой для этой планеты книги.
Оруженосец Санчо Пансий понял, что должен подготовить патрона к бою. Правда, он получил и дополнительные инструкции.
Утром через Сонму переправлялась блестящая толпа любопытствующих придворных. Король, сославшись на головную боль, от развлечения отказался, но королева приказала приготовить себе носилки, которые мастерили всю ночь.
Солнце порой выглядывало из-за туч, отражаясь в многочисленных лужах, по которым шлепали ботфорты рыцарей, переносивших на сухое место визжавших дам.
Теперь все зависело от погоды. Лилия вспоминала свою встречу с О Кихотием в рыбацкой хижине и была уверена, что он пошел на этот беспримерный бой неспроста.
Ветер по-прежнему дул порывами, расправляясь с искусными прическами дам. Лилия же была защищена пологом носилок и тяжестью короны, которую не снимала.
Крылья одинокой работающей мельницы продолжали вращаться.
Никита сидел на своем коне с копьем наперевес, ожидая чего-то. Он дал Сандрию задание пробраться внутрь мельницы к зубчаткам, чтобы в решительную минуту заклинить их, остановив крылья мельницы, когда патрон подскачет и вонзит копье в крыло.
От наконечника Лореллеи на копье пришлось из благоразумия отказаться, чтобы не вызвать протест герцога и обвинений в колдовстве.