В конторе Гарри Бишоп передал мне конверт, который отец в сейф положил. Я-то обрадовался: вот сейчас, думаю, прочту письмо - и все прояснится, а оказалось, что там просто пять тысяч лежат. Правда, записка тоже была, только я, видно, запомнить ее не захотел - честное слово даю, ни слова из нее не сохранил в памяти, потому что говорились там вещи, о которых мне уж точно знать нежелательно было, не так, как надо бы, говорилось, не тем языком. Вы как находите, пять тысяч достаточно, чтобы отцовские признания из памяти начисто изгнать? По-моему, недостаточно даже за то, что я про всю эту историю по сей день вспомнить спокойно не могу! Он и мне должен остался, не рассчитавшись, - последний его, но уж, будьте уверены, не самый мелкий долг.
Смерть отца меня деморализовала, а вот записка эта с пятью тысячами просто парализовала. Минут тридцать сидел я в конторе, челюсть так и отвисла, - сижу, банкноты разглядываю, и чувство такое, что не деньги в конверте этом заветном лежали, а куча дерьма примерно того же цвета, как кожа на щеках повесившегося. Пять тысяч! Посидел я, посидел, запихнул новенькие бумажки по тысяче обратно в конверт, на котором ни марки, ни адреса, и стал перебирать имена разных людей у нас в округе.
Меня простой вопрос занимал: кто из них самый богатый? Ну конечно, полковник Генри Мортон. И я написал на конверте: полковнику Генри Мортону, фирма "Мортоновские чудесные томаты", Кембридж, Мэриленд, налепил марку за три цента и, задыхаясь, как охромевшая беговая лошадь, понесся к почтовому ящику да бросил свое послание, а сам обедать отправился. И на следующий день переехал в отель "Дорсет".
Происходило это, если не ошибаюсь, в начале марта 1930-го. Очень вскоре звонит мне полковник - мы с ним еле знакомы были.
- Алло! - орет в трубку, как будто никогда в жизни по телефону не говорил. - Алло! Это Тодд Эндрюс?
- Да, сэр, слушаю.
- Алло! Эндрюс? Послушайте, Эндрюс, что это за деньги вы мне прислали?
- Примите от меня в подарок, - говорю.
- Эндрюс? Вы слышите, Эндрюс? Это что еще за фокусы, а?
- Подарок, - повторяю, - просто подарок.
- Как? Алло! Черт, Эндрюс, вы слушаете? Какой подарок? Алло!
- Ну, подарок, - говорю.
На следующий день полковник явился ко мне собственной персоной, ввалившись в кабинет без предупреждения.
- Эндрюс? Так это вы, значит. Слушайте, молодой человек, не знаю, что вы там задумали, только вот что…
- Это подарок, - объясняю. - Просто подарок, ничего больше.
- Подарок? Умом вы тронулись, милый мой. Заберите назад и хватит дурака валять!
Но на стол мне ничего не положил - никаких там купюр, какие в лицо швыряют.
- И не подумаю, - говорю. - Я же вам подарок сделал.
- Подарок! Ну и дела. Значит, подарок? Вы мне, молодой человек, скажите, вы что задумали? Как по-вашему, мне-то что делать с этим?
- Да ровным счетом ничего, сэр, - бубню я. - Я же сказал: это подарок.
- Со мной такие штуки не пройдут, - начинает мне угрожать полковник. - Возьмите, не надо мне ваших денег. И не вздумайте опять присылать.
А на стол опять ничего не кладет.
- Никому и ничем я в жизни обязан не был! - сообщает мне полковник, слегка успокоившись. - И не собираюсь одалживаться.
- Да вы и не одалживаетесь, сэр, - стою я на своем.
- Ну да! А вообще, что вы там выдумали, не знаю, но лучше бросьте. Меня подкупить нельзя. Пусть спросят, почему дела мои неплохо идут, я любому скажу: потому что никому и ничем обязан не был.
- Я вовсе и не думал вас обязательствами связывать, сэр. Просто подарок вам сделал.
- Хочу вам маленький урок преподать, милый мой. - Полковник улыбнулся, словно мысль эта только что его осенила. - Я возьму половину ваших денег, а вы от меня взамен ничего не дождетесь, так-то вот.
- Вы должны взять все, - ответил я. - Подарки назад не беру.
- Хм. Да, юноша, вам еще многому предстоит научиться. Многому! Никогда не связывайте себя чувством, что вы кому-то обязаны.
- Не буду, сэр.
- Тяжелое нынче время, Эндрюс! - затараторил полковник. - Отвратительное. Заводы останавливаются. Кто же будет деньги на ветер швырять! Нет, вы что-то такое задумали. Верно говорю? А?
Я покачал головой:
- Вы ошибаетесь, сэр. Честное слово, ошибаетесь.
Неожиданно полковник поднялся, собираясь уйти, и с сигарой в зубах тяжелым взглядом окинул мой кабинет.
- Что же, хорошо, будет вам урок, юноша, - сказал он. - Еще просить станете, чтобы вернул.
- Не стану, сэр.
Он пошел к двери, но оглянулся, усмехаясь.
- Вы бы лучше из этих денег кой-какие папашины долги погасили, - наставительно сказал он и, удовлетворившись тем, как независимо со мною держался, ушел. Миссис Лейк, слышавшая прощальную реплику, рот разинула от удивления.
Спустя некоторое время пришло письмо.
"Уважаемый мистер Эндрюс! не сомневаюсь, что вы уже сожалеете о собственном капризе, по поводу которого мы беседовали на днях. Я, однако, человек слова и намерен твердо держаться того, что решил, - вам в назидание. Остаюсь и проч.
Генри У. Мортон".
"Уважаемый полковник Мортон! Я не испытываю никаких сожалений. То, о чем вы упомянули, вовсе не было с моей стороны капризом, и вы не должны чувствовать себя чем бы то ни было мне обязанным. Это был подарок, и только. Остаюсь и проч.
Тодд Эндрюс".
Прошел месяц, "Мортоновские чудесные томаты" затеяли судебный спор с какой-то небольшой пароходной конторой, которая на своих паромах перевозила банки полковничьего изготовления в Балтимор. Свидетельства были скорее в пользу пароходной конторы (дело получилось довольно путаное, и описывать его здесь я не буду), но в жизни полковника не было случая, чтобы он проиграл тяжбу, так что он решил, ни перед чем не останавливаясь, добиться по суду своего. Служащий "Чудесных томатов" позвонил мне с известием, что полковник желал бы поручить защиту своих интересов фирме "Эндрюс, Бишоп и Эндрюс".
- Прекрасно, - сказал я. - Я сейчас занят, но мистер Бишоп может это взять.
- Насколько я понял, полковник хочет, чтобы дело вели именно вы, - сказал служащий (Уингейт Коллинс его звали, он в компании, кажется, вице-президент), - да, совершенно точно. Он же при мне это говорил.
Но я отказался. Полковник нанял Чарли Паркса и в конце концов выиграл, подав в апелляционный суд.
Вскоре объявили забастовку водители "Мор-то-невских грузовиков", дочерней фирмы консервного треста, - полковник запретил их профсоюзу вступить в "Объединение промышленных организаций", и тогда глава профсоюза Норберт Эдкинс обратился к нам за юридической защитой. Джимми Эндрюс, только начавший у нас работать, так и сгорал от тоски по собственному делу, и мы с Бишопом не видели причин, отчего бы ему не поручить этот случай. Но тут вмешался Уингейт Коллинс.
- В общем, вот что, если говорить откровенно, - сообщил он, - полковник не хотел бы, чтобы в это дело впутывались его добрые знакомые. Откажитесь, а то ваша контора как бы без клиентов не осталась. Понимаете, к чему я веду?
- Перестаньте, Уингейт, - сказал я, улыбаясь. - Слишком часто в кино ходите.
- А вы бы лучше без шуточек, - говорит. - Все у вас будет отлично, только с забастовщиками связываться не надо. Уж скажу вам по старой дружбе, "Мэтсон и Паркс" последнее время полковника подводить стали, так он не прочь к другим юристам дела свои перевести, чтобы официально представляли "Чудесные томаты". А значит, фирма эта увеличит свой доход тысяч на шесть, если не на восемь. Вы ему, полковнику то есть, особенно нравитесь, Тодд, точно вам говорю. Считает, что из вас большой толк получится. И я что хотите ставлю, он вашу фирму выберет, если только забастовщиков подальше пошлете. Ну что, трудно вам, что ли, - а он вчера прямо так и сказал, я сам слышал, только пусть это между нами останется.
- Кажется, Джиму это дело передали, - сказал я. - Вы с ним побеседуйте, Уингейт.