— Из Веле.
— Из Веле? Пюи-ан-Веле. Великолепный город. Хоть мое имя Дюпюи, я, к сожалению, не из этого Пюи. И вы полагаете, что ваш род уже давно в этих краях? Очень любопытно. Нужно будет потолковать об этом с Матрюшо, который, не довольствуясь преподаванием ботаники, является также одним из светочей ономастики. Должно быть, он установит, что вашими предками были греки Малой Азии, переехавшие в Веле. Жерфаньон. Легко себе представить священника или архимандрита Жерфаньона, творившего чудеса. Вы не пытались узнать, не было ли какого-нибудь исторического лица, носившего это имя?
— В распространенных словарях я ничего не нашел.
— Разве по гречески нет такого слова?
— Есть фаvlоv и можно допустить существование сложного слова, подобно тому, как есть иерофант.
— А что значит?
— Маленький факел, факел.
— Итак, священный факел. Замечательно. Это слово почти не вызывает сомнений. В отношении этимологии натяжки тут нет. Совершенно естественно переходит в Жер. Жером… Омега сохранилась в Жероме именно потому, что она омега и что на нее падает ударение… Сюда, пожалуйста… Разговор наш не затянется. На это время у меня назначено свидание с г. Лависсом.
— Мне не хотелось бы…
— Идите.
Болтая, они поднялись по лестнице. Ощущение неловкости не мешало Жерфаньону чувствовать обаяние этого худощавого и проворного человека. Новые впечатления от него, новые представления о нем не противоречили прежним, а как бы исправляли их, не давая им наполниться слишком простым содержанием, ставя их под знак сомнения или, верней, относительности. Он был непосредственным начальником студентов, стоял во главе всего учебного заведения, нося звание главного секретаря, которым он в эпоху реформы училища заменил свое прежнее звание главного надзирателя, казавшееся ему, очевидно, слишком подчеркнутым, слишком гимназическим. А разговаривал он со студентами как товарищ, подшучивающий над начальством и даже готовый при случае надуть его. Лицо Дюпюи, худое и костлявое, напоминало лик испанского святого, изможденного постами и ночными бдениями, но в веселых глазах его светилось вечно юное лукавство и все черты дышали непрестанным оживлением, выражавшимся то в еле заметной улыбке, которая обозначалась не столько на губах, сколько в трепетании век, то в безудержном смехе, растягивавшем рот и гулко отдававшемся в противоположной стене. У него была очень ясная и певучая дикция, богатая разнообразными оттенками, тонкостями, ударениями, выделением и подчеркиванием слогов. Казалось, он говорил всегда для публики, стараясь овладеть вниманием слушателей, находящихся в самых дальних концах зала, и не позволяя им дремать. Но ораторской торжественности в этом не было. Он обладал звучным, чуть-чуть сдавленным, иногда хриплым голосом, в котором слышались гобои и трубы. Это был голос совсем не парижский. Между тем, едва ли удалось бы отнести к какой-либо провинции его наиболее характерные интонации, и в нем чувствовалась вся гибкость, вся изменчивость, свойственная голосу парижанина.
Они вошли в его просторный кабинет, не казавшийся мрачным благодаря свету. Вместо того, чтобы усесться за свой стол, в свое официальное кресло, Дюпюи сел на первый попавшийся стул и указал Жерфаньону на другой стул, стоявший рядом.
— Итак, слушайте. Дело выгорело…
— О, я вам очень…
— Хорошо, хорошо. Я считаю нужным ознакомить вас в нескольких словах с положением вещей; оно довольно забавно, и вам полезно в нем разобраться. Не помню, говорил ли я, что это за люди. Их фамилия Сен-Папуль. Де Сен-Папуль. Глава семьи маркиз или граф. Семья как нельзя более скуфейная. Вы, наверное, знаете, что значит «скуфья» на жаргоне училища. Но наши школьные «скуфьи» довольствуются выполнением католических обрядов, и в вопросах политических и социальных у них бывают иногда даже очень передовые идеи. Большинство, как известно, тяготеет к сильонизму. Однако, в применении к остальному миру это словечко неизбежно приобретает более широкий смысл, и сказать «скуфья» равносильно тому, что сказать «более или менее заядлый реакционер». Таковы Сен-Папули или, по крайней мере, были таковыми еще недавно. Одним словом г. де Сен-Папуль, как я слышал, намерен выставить свою кандидатуру в законодательную палату на 1910 год от избирательного округа, имеющего обыкновение голосовать за левых. Заслуг перед республикой и светскими властями у него мало. Правда, старший сын занимает довольно видное место в министерстве торговли. Но широким массам это вряд ли может импонировать. Младший сын воспитывается в училище Боссюэ, откуда патеры водят его на занятия в лицей Луи-ле-Гран. Дочь ходит в монастырский пансион. Ну, дочь куда ни шло. Но кто-нибудь из друзей намекнул, очевидно, Сен-Папулю, что кандидата левых, который воспитывает сына в училище Боссюэ, ждет неминуемый провал. Вот почему с самого начала учебного года поднялся вопрос о замене училища Боссюэ частными уроками. Но что показалось ему гениальным, так это мысль пригласить преподавателя из Нормального училища. Козырного туза не перекроешь. Открыть такую карту в ответ на запрос какого-нибудь избирательного собрания! Мать сильно возражала. По ее понятиям, студент Нормального училища полон сарказма, близок к сатанизму и склонен к ниспровержению существующих основ. В довершение всего она прочла «Ученика» и знает, что молодой учитель, вскормленный на материалистической философии, всегда мечтает соблазнить дочь хозяев дома, где он дает уроки. Неделю тому назад, когда вы приехали, весь проект был заброшен. Мы снова извлекли его на свет божий. Вашему товарищу Жилло, естественнику, поручено преподавание наук. Вам — словесности. Это очень ответственно. Именно вы рискуете наступить на чью-нибудь любимую мозоль. При ходьбе смотрите себе под ноги.
— Вы думаете, я справлюсь?
— Разумеется. Если выйдет какая-нибудь заминка, приходите посоветоваться со мной. Они живут на улице Вано. У вас записан адрес? Представиться им можно в пятницу около пяти. Я должен распрощаться с вами. До скорого свидания, Жерфаньон.
— Ну, как?
— Все благополучно.
— Тем лучше. Пойдемте!
Жерфаньон передал свой разговор с Дюпюи и добавил:
— Поскольку речь идет о таких людях, я удивляюсь, что он выбрал именно меня. Прежде всего, он меня не знает.
— Знает. Он наблюдал за тобой во время конкурса. (Теперь мы будем на ты, правда?) У него изумительная память на лица. Он навел о тебе справки. Ты скажешь, что ему следовало бы порекомендовать им «скуфью» из нашего училища. Нет, не следовало бы. Ты только подумай: ведь надо же дать Сен-Папулю возможность извлечь из столь смелого плана максимум выгод. И потом, «скуфья» был бы способен на такие промахи, которые тебе и в голову не придет совершить. Как видишь, желая оказать тебе услугу, Дюпюи считался с обстоятельствами. Половина одиннадцатого. Ты располагаешь временем?
— Я обещал быть к завтраку у дяди.
— В каких краях он живет?
— Совсем близко от Лионского вокзала.
— О, тогда мы спокойно можем прогуляться. Ты знаешь Париж?
— Признаться, нет. Я приезжал сюда только для экзаменов. И был крайне утомлен. По вечерам гулял немного в центре. И в воскресенье перед отъездом пробежался по нескольким музеям. Это не считается.
— Я очень доволен тем, что ты сказал.
— Почему?
— Потому что у меня своего рода страсть к Парижу, но я так хорошо знаю его, что уже не могу ответить на некоторые вопросы, который задаю сам себе. Мне хотелось бы приехать сюда в первый раз, получить встряску. Даже эти ставни наверху, хотя бы, или расположение окон по фасаду! Никогда не видеть их раньше, взглянуть на них новыми глазами! Тебе это доступно.
— Да.
— Но, может быть, это не интересует тебя?
— Нет, напротив, очень интересует.
— Правда? Это хорошо… Каково же твое первое впечатление от Парижа?
— Оно уже не совсем первое.
— …Если быть придирчивым, допустим.
— А самое первое мне хочется, пожалуй, забыть. Оно было сильно испорчено отвратительным привкусом экзаменов.