— Нет, в таком случае. Попытаюсь. Не хочется заходить еще раз специально для этого.
В гостиную вошла горничная, которой Дебумье передал поручение Саммеко в то время, как она помогала ему надевать пальто.
— Вам угодно видеть графиню, сударь?
— Если это не обеспокоит ее. Пусть она нисколько со мной не церемонится. Обязательно передайте это.
— Сейчас спрошу графиню.
Прошло больше десяти минут. Саммеко весьма нуждался в них, не столько чтобы набраться храбрости, сколько чтобы окончательно уяснить себе, какой именно оттенок он собирается придать подготовлявшемуся маленькому событию.
Ибо это было в некотором роде событие; и маленьким оно было только условно. Саммеко чувствовал себя взволнованным, сердце его билось; собственное волнение доставляло ему живейшее удовольствие. Нефтяные дела отходили в практически полезные, но не слишком почтенные области его бытия, похожие на окраины больших городов, где строят товарные станции, резервуары для хранения газа.
«К счастью, в жизни есть женщины!»
К счастью, в жизни есть и такие мужчины, как он, способные забыть про огромные дела, резким пожатием плеч отстранить от себя соблазн миллионов, если только рематическая мечта поманит их.
«Я человек буржуазного происхождения, буржуазной формации. Но именно это вовсе не буржуазно. Мне присуще какое-то рыцарское безрассудство. Мое отражение в этом зеркале плохо освещено. В другом костюме я был бы похож на страстного авантюриста эпохи Возрождения. Я меньше напоминаю испанца, чем Морис Баррес. Во мне больше нежности и чувственности. Больше истинно французского. Я мог бы вести совсем иную жизнь. Я защищаю свое наследие. Известного рода лояльность по отношению к предкам. Мне вверен пост, дан пароль. Самому шикарному офицеру полка приходится иногда охранять во время стачки бакалейные склады. Это нисколько не умаляет его достоинства. Наоборот. Щегольство отлично выполненной работой, с которой не имеешь ничего общего. Вот именно, ничего общего. Перчатки. Я занимаюсь делами в перчатках. Это признак настоящего аристократизма. У Шансене, а он в той или иной степени аристократ по рождению, гораздо более плебейские приемы в борьбе с повседневными заботами. Даже в его нападках на Гюро заметен недостаток хорошего тона. Хотя бы эти шашни с префектурой. Они неблагородны. Мне следовало бы воспротивиться. Я постараюсь взять на себя переговоры с Гюро. Если дать им волю, эти переговоры кончатся какой-нибудь низостью с нашей стороны. На расстоянии Гюро не внушает мне антипатии. Красивое и тонкое лицо. Тоже настоящий француз. Разве нужно всегда подходить к людям, имея в виду только те дурные черты, которые им приписывают? Депутат Турени. Вероятно, у нас нашлись бы общие знакомые.
Примет ли она меня? Наверное. Иначе бы она не заставила меня ждать. Что сказать ей? Посмотрим. Определенных намерений у меня нет. Есть чувство. Строй души, проявления которого зависят от обстоятельств. Особенно от ее приема».
Снова появляется горничная.
— Пожалуйте, сударь.
И вот он в мышино-сером и бледно-розовом будуаре стиля модерн. Не успевает он войти туда, как открывается противоположная дверь. Мари де Шансене в свободном домашнем платье, похожем на пеньюар, протягивает ему руку. Она тщательно закончила свой туалет, сохранив за ним видимость импровизации. Струя ароматов, прохлады, влаги сопутствует ей и сразу же обволакивает их встречу чарами физической близости.
— Простите, что я принимаю вас в таком виде.
— А вы простите, что я дерзнул просить вас принять меня.
Он произносит это странным тоном. Она смотрит на него.
— О, дерзость не велика.
— Я не утверждаю, что вы сочли бы большой дерзостью эту просьбу, прочитав мои мысли в тот миг, когда я вдруг решился на нее… Почем я знаю?… Но вы не сразу поняли бы…
— Как вы торжественны!.. Что нужно понять?
— То, что происходит во мне.
— Разве это так непонятно?
— Это мало правдоподобно. Бывают, знаете, маленькие внутренние драмы, в которых заинтересованное лицо великолепно разбирается, но которые похожи со стороны на неуместную шутку.
— Вам, кажется, удастся заинтриговать меня.
— Я к этому не стремлюсь. Совсем наоборот. Итак, слушайте. Мне вдруг стало ясно, что я не могу уйти сегодня отсюда, не увидав вас. Остальное утратило всякий смысл.
— Ну вот, вы меня видите.
— Да.
— О, какое да!
Она делает вид, что принимает слова Саммеко за пустую болтовню, но сама не верит этому, глядя на его проникновенное лицо.
Он снова принимается говорить:
— Вы удивлены? О, пусть я вам кажусь нелепым и смешным. Но вообразите на минутку, что я собираюсь в кругосветное плавание или на войну. Или ложусь завтра в больницу, где мне предстоит одна из таких операций, после которых выживают не больше половины пациентов. Об этом нет речи. Однако, предположим… Что же! Вам было бы гораздо менее трудно понять меня. Вы допустили бы, что до сих пор я мог молчать… даже больше, что до сих пор я мог не отдавать себе отчета в этом и лишь при свете какого-то события внезапно увидел, чем были вы для меня… Не правда ли?
Она не смеет больше улыбаться. Она избегает ответа.
Безусловно ли необходимо какое-то внешнее событие, какое-то вмешательство судьбы, чтобы этот внезапный свет загорелся?… Обнаруживается же без видимой причины телесный недуг в людях, казавшихся совершенно здоровыми! О, я ставлю себя в ваше положение. Старый друг, каким я еще остаюсь в ваших глазах, мешает вам вникнуть как следует в слова человека, находящегося перед вами ныне. Все равно. Что-то все-таки дошло до вас. Вы подумаете. Вы заглянете в себя. А человек этот испытывает необыкновенное облегчение от того, что ему удалось так мало, так плохо рассказать вам о своих переживаниях.
Он пожирает ее глазами, в первый раз в жизни. Он находит ее красивой, доброй, желанной. Он открывает в ней глубокую нежность, дали, уже пьянящие, даже если в них сокрыты только окольные пути и полумрак тайной дружбы.
— Милый, милый друг, — шепчет он. — Моя дорогая Мари. Вот такие четверть часа, время от времени. Больше я не прошу ни о чем.
Она смотрит на него. Губы ее слегка дрожат. Годами с ней никто не говорил так. И человек, заговоривший с ней так — Саммеко. Она знает все черточки его лица, интонации голоса, начинающуюся лысину, легкую проседь на висках, его излюбленные идеи, его вкусовые прихоти. Ей казалось, что она знает его до последних пределов. Но нет, она его не знала. Ей казалось несомненным, что он никогда не будет для нее опасен. А теперь он, может быть, более опасен, чем какой-нибудь неизвестный. Неизвестный неизвестен целиком. Самый избыток неизвестности, носителем которой он является, заставляет тебя занять оборонительную позицию. Если даже он как будто сразу одерживает победу, ему долго еще приходится наталкиваться на целую серию невидимых укреплений, за которые не перестает прятаться женщина. Но когда появляется Саммеко со своим привычным обликом и некоторым количеством неизвестности под мышкой, то никакое удивление не помешает дать дорогу и ему самому, и его багажу. Ты будешь для него знакомой дорогой, по которой можно идти быстро.
Он встает. Целует руку Мари де Шансене. Она ее не отнимает. У них чувство, что они молодеют вместе. Мышино-серый и бледнорозовый будуар, домашнее платье, интимные ароматы, свет улицы Моцарта образуют шелковую сеть; в эту сеть нечаянно попадает будущее, о котором никто не думал, которое подобно птице, влетевшей в окно. Мари отлично сознает, что она может еще одним жестом высвободить его. Но охота дать отпор, как и способность принять решение в ней парализованы.