— Почему?
— Потому что в ней нет никакого смысла. Г. будто бы виделся с этим каноником очень часто. Они вместе обедали. Было это в самый разгар деятельности Комба и борьбы с конгрегациями. Г. вотировал за Комба. Между тем все знали, что он одобряет далеко не все меры Комба, что, как и Бриан, он стоит за более мягкую политику, что он против изгнания всех без разбора. Отсюда масса предположений. Каноник будто бы играл роль посредника, были установлены какие-то оккультные связи, Г. заручился обещанием поддержки во время выборов, получал субсидии… А ведь, может быть, этот каноник просто-напросто причащал его, когда он был маленьким… Обвиняют Г. и в том, что он под шумок вел в полку агитацию против милитаризма. Полковник охарактеризовал его как «человека опасного, но слишком ловкого, чтобы открыто стать на такую позицию, которая позволила бы применить суровые меры». Иначе говоря, полковник, имевший с ним дело в то время, сожалеет, что его не удалось послать в дисциплинарный батальон. Теперь это вряд ли мешает означенному полковнику приставать к нему с просьбами о протекции.
— Все это очень скудно, по-моему. Нет ли каких-нибудь более существенных или более точных данных о его политической деятельности? Вы ничего не пропускаете?
— Нет. Я пропускаю похвалы. Чего-чего нет в наших делах! Есть даже похвалы. Я читаю дословно: «Как в своем политическом окружении, так и в различных сферах, с которыми он поддерживает связь, Г. пользуется репутацией абсолютно порядочного человека…»
— Жаль! — против воли вырвалось у Шансене.
— Вы находите? А!.. Пожалуй. Я продолжаю: «Имя Г. никогда не фигурировало ни в одном списке субсидий, проходивших через наши руки. Впрочем, образ жизни его, принадлежащий к числу самых скромных, вполне соответствует доходам, которые он показывает. Вознаграждение, получаемое им в парламенте, и заработки в области журналистики несомненно позволяют ему покрывать все расходы. Связь с Жермэной Бадер не может быть для него сколько-нибудь тяжелой обузой, так как означенная особа вполне обеспечена заработком в театре и вовсе не стремится к роскоши».
— Однако, мне говорили, что у нее одна из самых изящных квартир на набережной.
— Мало ли что говорят!
— А что еще относительно его личной жизни? Ерунда. Несколько лет тому назад он будто бы был постоянным посетителем знаменитого дома терпимости около Биржи. На самом деле он, может быть, всего только раз и заходил туда, выпить бокал-другой с приятелями. И потом, какое нам дело? Одна госпожа Бадер могла бы иметь что-нибудь против… Говорится тут и о мастерской одного художника, на Монмартре… Очень молоденькие натурщицы и опиум… Но имя Г. упоминается только между прочим, в числе знакомых художника. У художника были неприятности, и он попросил Г. оказать ему содействие. Г. содействие оказал. Но это ничего не доказывает… До Жермэны Бадер любовницей его была старшая мастерица швейной фирмы. Он ее бросил. Некоторое время эта особа преследовала его… Самая банальная история.
— Может быть, он бросил ее с ребенком?
— Выдумаете тоже! Гораздо вероятнее, что она его обманывала или надоела ему до полусмерти… А шантажом занялась, проведав, что он занимает видное положение. Знаем мы их!
— Упоминается ли тут имя этой особы?
Чиновник пристально взглянул на Шансене.
— Зачем вам оно?
Шансене стало крайне неловко.
— Просто так, разумеется. Я спросил из чистого любопытства… Итак, это все?
— Боже мой, да!
— Вы не скрыли ничего важного?
— Нет, уверяю вас.
— Создается впечатление, что вы на его стороне. Да, да. Вы тщательно смягчаете все неблагоприятные обстоятельства.
— Нет. Я только предостерегаю вас. Ибо в сплетнях такого рода вы менее искушены, чем я.
— Тогда скажите прямо, что на ваши дела нельзя полагаться. Они ничего не доказывают. Вы и раньше могли бы сказать это.
— Извините. Данное дело доказывает, что господин, о котором идет речь, — порядочный человек.
— Более или менее.
— Скажу вам еще одно. Это дело исключительное и утешительное.
Нефтепромышленник спросил себя, не издевается ли над ним чиновник. Губы его сжались.
— Утешительное? Вы, право, забавляете меня.
— Мне впервые представился случай ознакомиться с этим делом. Кстати, лично я всегда относился с уважением к означенному господину. Политика тут не играла роли. Но я рад найти подтверждение своим мыслям. Да. Очень рад.
«Неужели он настолько глуп, — подумал Шансене, — и воображает, что я пришел к нему за хорошим отзывом о Гюро? Или ему вздумалось проучить меня?»
Ассигнация в тысячу франков лежала в конверте, в одном кармане с бумажником. Нефтепромышленник вспомнил о ней без энтузиазма. Прежде, чем достать ее, он пожелал убедиться, что его не слишком провели.
— Можно ли верить вам? — спросил он твердым голосом. — В этой папке действительно нет больше ничего хоть сколько-нибудь значительного? Значительного в благоприятном или неблагоприятном отношении? Ничего для меня интересного? Вы это подтверждаете?
— Даю вам в этом честное слово.
— Хорошо… Тем хуже.
И он протянул конверт.
Четверть часа спустя после ухода Шансене, Дебумье встал.
— Идемте? — сказал он.
Но Саммеко уже несколько минут чувствовал, как в нем зарождается довольно непредвиденное раздумье. Оно определялось по мере того, как беседа утрачивала свой интерес. Действительно, соблюдая известную корректность по отношению к отсутствующему компаньону, оба нефтепромышленника почти тотчас же перестали говорить о Гюро и перешли на отрывочный разговор о современной мебели, соблазнительные образчики которой находились у них перед глазами.
Саммеко, не увлекавшийся вопросами декоративного искусства, рассеянно поддакивал словам Дебумье. Он заметил, что мысли его витают вокруг госпожи де Шансене. Может быть, потому, что по квартире распространился очень слабый запах одеколона. Может быть, потому, что до него долетел отдаленный звук льющейся воды. «Она одевается». Никогда еще он не задумывался о госпоже де Шансене, совершающей свой туалет. И никогда еще, если только ему не изменяла память, он не был в такой ранний час в этой квартире. Он знал чету Шансене лет двенадцать. Он был на «ты» с мужем. На его глазах неразвившаяся прелесть жены приобрела краски и сочность сладостного начала зрелости. Он неоднократно желал ее, но без упорства. Несколько комплиментов, слегка более подчеркнутых в иные вечера, после обедов с обильными возлияниями; нежные взгляды; ничего, однако, переходящего за пределы маленьких вольностей, которые возникают в самой атмосфере большого общества и тотчас же рассеиваются.
«Она в ванной комнате или у себя в спальной. Ходит взад и вперед. Как интимно, непристойно, ласково это журчание воды. Дебумье не слышит. Я слышу, и у меня чувство, точно я приоткрываю портьеру. Жена друга. Какие-то неиспользованные права. Почти неприкосновенный запас вольностей, смелых попыток. Не чужая; ни духовно, ни физически. Как много раз я видал ее руки, плечи, грудь! Как часто мы смеялись над одним и тем же, улыбались одному и тому же! Сколько загоравшихся, но не погашенных взглядов! Я знаю ее запах; не запах духов, которые она любит, нет, именно ее запах. Я видел ее в такие дни, когда она бывала менее хороша собой. Вероятно, находил ее иногда некрасивой или несносной. Я застрахован от неровностей ее обаянья (усталость, дурное освещение, дурное настроение, платье не к лицу); даже от действия на нее времени. Я уже угадал тот путь, который она будет проходить, старея, и мне нечего беспокоиться об этом… Моя жена поддерживает с ней дружеские отношения, но не любит ее».
Однако, Дебумье не садился.
— Вам не извлечь себя из этого кресла? Новое искусство не отпускает вас?
— Иду… Простите. Если бы не было так рано, я обратился бы к госпоже де Шансене за одним маленьким указанием практического характера… Но у меня не хватает смелости…
— О, вы ведь здесь, как дома. Горничная скажет, можно или нет. Подождать вас?