Я сижу в библиотеке и пытаюсь разобраться, какие эпохи собрал в себе Монастырь.
Ему вряд ли больше ста лет, но его облик не характерен ни для прошлого века, ни даже для этой страны. Впрочем, я сомневаюсь, что существует страна, в которую он бы вписался. Я не удерживаюсь и начинаю сочинять подходящее к Монастырю государство. Встаю, подхожу к окну. Сквозь мое отражение видно, как сумерки окрасили синим снег. Зажглись несколько фонарей. Они всегда зажигаются по вечерам и горят до рассвета. Их хватает на то, чтобы не блуждать в темноте, но не достаточно, чтобы ярко осветить двор. Каждый из монастырских дворов. Этот, подо мной — круглый. Мы столько раз собирались в нем. Я прикрываю глаза и несколько мгновений вижу лето, полтора десятка фигур в монастырских штанах и рубахах, лица закрыты масками. Фигуры движутся так плавно и так точно, как никогда не двигались мы.
Я возвращаюсь к зиме, в заснеженную пустоту. И вдруг я вижу, как во двор входит человек. Высокий мужчина в темном. Я пугаюсь: за три месяца от людей несложно отвыкнуть. Потом надеюсь распознать в нем старшего Монаха. Не получается — этот шире в плечах, крупнее. Он озирается, затем поднимает глаза. Я отступаю и осознаю, что все равно он заметил в окнах библиотеки свет. Единственная настольная лампа. Мне хватает. Ему хватило тоже. Сейчас он попробует подняться сюда.
Ждать страшнее, чем выйти навстречу. Я набрасываю на плечи дубленку и выхожу на прохладную лестницу. Освещение там слабое тоже. Но позволяет разглядеть лицо.
Хлопает дверь. Я стою наверху. У лестницы широкие ступени. Надо мной высокий сводчатый потолок. Окна светятся сумеречной синевой. Мужчина поворачивает к лестнице, видит меня и приостанавливается. Я незнакома с ним. Но…
— Здравствуйте! — произносит он таким голосом, которые предполагает вежливую дистанцию и одновременно невозможность дурных намерений.
— Добрый вечер, — говорю, ощущая себя уверенной хозяйкой Монастыря.
— Простите, вы не можете мне помочь?
Я соглашаюсь и даю понять, что он может подняться. Мы проходим в библиотеку, садимся за стол. Я зажигаю вторую лампу. Я не хочу показывать, какие книги читаю.
Теперь я могу его как следует рассмотреть. Он стягивает шерстяную синюю шапочку, и оказывается, что его голова гладко выбрита. Он весь большой и несколько неуклюжий. Ему, пожалуй, за сорок, но он немного стесняется, точно студент.
Черт побери, а я принимала его стеснительность за угрюмость!
Десять лет назад.
Научный поселок, дом у реки, дикая девушка Даша. И техник со статью зоопаркового медведя, ее первый мужчина.
Меня он, конечно, не узнает, хотя сейчас я в большей степени Даша, чем кто-то еще. Но мы с ним не были никогда. Он мне даже не нравится. Десять лет назад он приходил ко мне в дом и, наверное, думал, будто у нас любовь. А я поддавалась ему, как течению сильной реки. У него и глаза — как лесная река: серо-сине-зеленые.
Если ему рассказать, он испугается.
— Вы здесь живете? — спрашивает он. Я киваю.
— Только вы?
— Нет, еще есть охрана, — я не могу не соврать. Мало ли что. И я надеюсь, что при необходимости охрана появится, пусть даже не в человеческом облике.
— Понимаете, я ищу одного человека. Это, наверное, странно, но я расстался с ней много лет назад по собственной глупости. Десять или даже одиннадцать лет.
Я напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть.
— Это девушка? — улыбаюсь довольно жестко: чтобы он понимал, что улыбка всего лишь дань вежливости.
— Да, — он качает большой головой. — Мне сказали, она может быть здесь. В этих местах.
— Здесь больше нет женщин, — слишком поспешный ответ, чтоб он поверил.
— Но может недавно? Ее зовут…
Он называет имя. Даша. И называет фамилию. Незнакомую. Ту, под которой я вполне могла бы жить.
Здесь нет никого. Я уверена. Я уверена также, что он не узнает меня. Я могу его выгнать. Я знаю, что он беспрекословно уйдет. Но не выдерживаю и интересуюсь:
— Откуда вы знаете, что она может быть здесь?
— Понимаете… я ее встретил летом. В аэропорту. Она меня не заметила, а может быть — не узнала. Я не решился к ней подойти. Она выглядела так, как будто долго путешествовала. И практически не изменилась за десять лет. Такая же стройная… я не смог. Тогда, десять лет назад я исчез, а она, наверное, искала меня.
Я удерживаюсь, чтоб не сказать, что не искала. Киваю с сочувствием.
— А потом я узнал, что ее рейс… Самолет упал. Все погибли. Я потом смотрел списки — она действительно была там.
— Но если погибли, зачем тогда…
— Позже мне сказали, что погибли не все. Так бывает. Вы, возможно, читали…
Он окидывает взглядом библиотеку, похоже, в поисках газетных подшивок. Не находит. Смотрит на меня, точно попавший в ловушку зверь.
Я смягчаюсь:
— Не читала, но есть такой фильм. Как женщина упала, но спаслась.
Это правда.
— Вот видите! К тому же мне сказал надежный человек. У меня нет оснований ему не доверять. Где-то здесь есть очень хорошие клиники. Могут собрать буквально по кусочкам. Ее отвезли сюда.
Он делает паузу в надежде, что я отвечу. Но я молчу. Тогда он говорит прямо:
— Кажется, вы что-то скрываете.
Молодец, угадал! Я молчу.
— Я даже не прошу с ней встретиться. Я ведь не знаю, в каком она состоянии, и помнит ли свою жизнь. Вы только скажите, и я сразу уйду.
Я отвожу глаза. Мне сейчас тяжело так же, как и ему.
— Скажите, она осталась жива?
И тогда я выдыхаю:
— Да. Она осталась жива.