— А что случилось с мужем? — спросил он.
— Погиб. Он был в винном оптовом бизнесе, поехал закупать партию калифорнийского шабли.
— Где?
— В Лос-Анджелесе двадцать второго ноября две тысячи седьмого года. Русская ядерная подводная лодка подошла на десять миль к городу. Вы, наверное, помните. Три ракеты с ядерными головками.
— Говорят, в трех не было необходимости. Достаточно было одной…
— Единственное утешение, что подлодку уничтожили. Обыкновенной торпедой.
Они помолчали.
— Получилось, что Стив пропал без вести, — спокойно сказала Мария, — потому что в эту часть города до сих пор не ступала нога человека. Ждут, когда совсем рассеется радиация. Там был эпицентр. Так они говорят. Как вы думаете, Ипполит, когда-нибудь будет еще такая война?
— Не знаю, Мария. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что люди будут продолжать убивать друг друга более кустарными способами. Надеюсь, что напугались хотя бы на сто лет.
— Я его давно забыла, — Мария посмотрела на Лукьянова. — Восемнадцать лет прошло. Как будто он был в чужой жизни, не в моей… А вы, Ипполит, вы были женаты?..
— Никогда… Всю мою жизнь я встречался с девушками и женщинами, и мне в голову не приходило поселиться вместе с одной из них…
— Ох вы какой, — вздохнула Мария, может быть, несколько раздосадованная тем, что ее гость оказался таким легкомысленным. — Казимир Карлович сказал, что вы известный писатель.
— Преувеличивает, по старой дружбе. Никогда известным не был. Одна книга принесла мне много денег. Прототипом героя «Ловушки» послужил Казимир. Но авторов полицейских романов критики не принимают всерьез. — Мария кивнула серьезно, и Лукьянов продолжил: — После войны и вовсе стало сложно быть писателем. Цензуры, как вы знаете, нет, но столько поправок к «Издательскому акту», что жанр полицейского романа умер своей смертью. Если главный герой должен быть бездетным, непьющим, моральным, лояльным и законопослушным, то становится непонятным, почему такой хороший человек занимается такой грязной работой. Все полицейские в известном смысле уроды, Мария, как и преступники… Они друг друга стоят. Одновременно это не исключает вдруг очень человеческих проявлений в них…
— А кто пробил вам голову? — Мария смело посмотрела в лицо Лукьянову. Первый раз.
— Злые люди, — сказал Лукьянов насмешливо. И увидел уже ставшие историческими события: себя сутки назад, переодевшегося в костюм дочери Кларисс, револьвер системы «Боршард», который Кларисс, пожертвовавшая реликвией («Вы должны себя защитить, Ипполит»), извлекла из глубин шкафа, истеричный поход Лукьянова к зданию Департмента Демографии, отчаяние, короткий неумелый солдафонский допрос. Непонятно как сохранивший свой темперамент живым маленький лейтенант, неожиданная свобода…
— Злых людей стало так много, — вздохнула Мария.
— Выпьем за добрых, — предложил Лукьянов. И они выпили «казимировки». На самом деле автор trash books[44] — полицейских романов не верил в разделение людей на злых и добрых. Он считал, что качества человека зависят от обстоятельств. «Если тебя ведут на казнь — ты добрый. Если ты ведешь на казнь — ты злой».
— А теперь, Мария, выпьем за вас… — предложил Лукьянов.
— Ой, да ну, чего же за меня? — застеснялась Мария.
Лукьянов заметил, что морщины на ее лице разгладились, но зато от выпитой водки раскраснелся кончик вздернутого носа. «Поддает, наверное, от одиночества. Женщина в ее возрасте… Сколько ей может быть лет? Сорок пять? Очевидно. Живот. Зад. Большие груди…» Выпили и опять принялись за поросятину.
В одиннадцать часов, когда Мария, наклонившись над тахтой в ливинг-рум, постилала Лукьянову белье, он взял ее за талию и повернул к себе. Мягкие беспомощные губы женщины растерянно встретили его губы, потом оправились и, обнаружив свою волю, уже смело встретили губы Ипполита. Раздевая женщину несколько минут спустя у нее в спальне, купая руки в мягком тесте ее грудей, спуская их на мягкую булку живота, осторожно подталкивая ее, уже раздетую, похожую на надувную белую игрушку, к кровати, Ипполит чувствовал радостное здоровое удовольствие человека, поступающего согласно законам природы. Такого чувства здоровья и радости он не испытывал очень давно, если вообще испытывал. «Это и есть, наверное, то чувство, которое простые люди физического труда испытывают всякий раз, когда влезают на свою самку», — подумал Лукьянов, лаская и отодвигая пышную белую ляжку женщины.
— Ипполит, Ипполит…
Он открыл глаза. Белое существо, темнея впадинами глаз, нависло над ним, большие груди свисали коровьим выменем. — Стучат в окно…
Он не сразу понял, кто стучит, какое окно и чьи груди висят над ним. Ему было хорошо и жарко, другое тело мягко покрывало его ноги, и ему хотелось обратно в жару и в хорошо.
— Стучат, я боюсь. Пойди посмотри, кто это, а, Ипполит?
Он вспомнил, что он Ипполит и мужчина. Мужчина, у которого твердое тело, должен, прикрывая собой мягкое существо, встать и пойти грудью на предполагаемую опасность. Только убив мужчину, враги могут добраться до мягкого тела его самки. Ипполит встал, и его женщина повела его к окну. И спряталась, почему-то присела на корточки, как большая белая лягушка, у кресла. Ипполит отвернул занавеску и выглянул на улицу. Было темно. Энергичный стук повторился.
— Кто? Кто там? — спросил Лукьянов, вглядываясь в мрак.
— Подними раму, — сказала белая лягушка, с пола пересевшая в кресло. — На улице ничего не слышно.
Лукьянов поднял раму вверх и выбросил «кто там?» в темноту.
— Мне нужен Ипполит Лукьянов, — сказал юношеский высокий голос.
— Это я, — сознался Ипполит, тотчас же засомневавшись, нужно ли было сознаваться.
— Меня послал Виктор О'Руркэ, — сказал голос. — Ты готов?
— Почти. Выхожу, — заверил Лукьянов, полностью возвратившийся к действительности.
Он задвинул раму и пошел по квартире, нашаривая свои веши. Лягушка превратилась в заспанную Марию, накинувшую полиэстеровый халат.
— Что случилось?
— За мной заехали, мне нужно уходить.
— Так быстро? Сейчас четыре утра…
— Четыре утра? — Лукьянов был удивлен, что человек О'Руркэ опоздал. А может быть, он полчаса стучал в окно, и ни он, ни Мария не слышали?
— Давно стучали? — спросил он Марию.
— Нет, я сплю чутко. А почему так неожиданно, Ипполит?
— Прости, я забыл тебя предупредить. Водка. Крепкая «Казимировка».
— Все остальное тоже из-за водки? — спросила Мария грустно.
— Нет, — мягко возразил Лукьянов, уже одеваясь.
И правда, в постель к Марии он попал из симпатии к ней, и «Казимировка» была тут ни при чем.
— Я появлюсь, — сказал он и подумал, что это обычная ложь, которую говорят более подвижные мужчины менее подвижным женщинам.
— Приходи всегда, когда тебе будет нужно, — грустно сказала Мария.
— Спасибо, — поцеловал ее Лукьянов и вышел из квартиры.
— Долго, — неодобрительно сказал поджидавший его на улице юноша в мотоциклетном шлеме, забрало шлема было поднято вверх, и Лукьянов немедленно понял, что юноша был девушкой.
— Извиняюсь. Я уже думал, вы не появитесь. Виктор сказал в три тридцать.
— План изменен, — изрекла строгая девушка и сунула в руки Лукьянова шлем. — Надень.
Они спустились со ступеней высокого крыльца дома № 209.
— Садись в коляску.
Мотоцикл «Харлей-Дэвидсон», сверкая мощной системой хромированных мышц и сухожилий, ждал их внизу.
Лукьянов послушно забрался в коляску.
— Застегнись, — приказала строгая девушка, и Ипполит, послушно опрокинув себе на грудь кожаный полог, пристегнул его к корпусу коляски, натянув кожаные петли на торчащие из корпуса металлические пуговицы.
— Я думал, «Харлей» давно не существует, — осторожно отметил Лукьянов.
Девушка уселась в водительское седло и съехала на один бок, устраивая ступню на педали зажигания.
44