Её на сто сит сеяли, в ста водах мыли, на ста верёвках сушили, а ни одного компромата, ни одного пятнышка не выловили. Чего нет, того, увы, нет. А без компромата на кой же отчёт Кребсу? Так горькая комиссия ни одного отчёта и не выдала на-горку.
Работы чище закавырцевской Огнерубов не знал. На отличку работала Таисия Викторовна и получала меньше своей помощницы сестры Танюшки. Продала шубу, корову, туфли, скатёрку начётистую, дорогую, а про полную обещанную ставку не заикалась, хотя условие – вернуть к живым Танюшку – Бог знает когда исполнила. Она видела, как Огнерубов бился за её ставку, как страдал из-за неё, и не поднимала голоса. Уже за то была до смерти благодарна, что держал её, не гнал, как требовали Желтоглазова с Кребсом.
– Чем же это она вас обворожила? – полюбопытничали они.
– А тем, чем отвратила вас! – рубнул Огнерубов.
– Не позорьтесь, выставьте эту мужатку.
– Я в своём монастыре чужим уставам не кланяюсь.
Молчала Таисия Викторовна про полную ставку. С краями вывершивало, полнило её сознание, что есть несвалимый защитник у её борца, что может лечить.
Людям отдала она всё, им предпочла мышиную возню, как называла опыты на мышах. Чем торчать в расцветаевской лаборатошке, куда, впрочем, её звали и после заседания, сам Расцветаев звонил домой, всё с шуткой допытывался, когда же она возьмётся за ум, а она легкодушно отмахнулась, подумав:
«Что мыши?... Людей надо поднимать, а мышками пускай играется-балуется тот, кто людям сегодня не может помочь, кто людям сегодня круглая бесполезка.»
Всё устраивало её.
И только царапало то, что железнодорожка была рядом с кладбищем. «Стала я работать у самого кладбища. Дурно-ой знак». В чём именно дурной?
Не могла она себе ответить.
Однако подтверждение своему дурному знаку увидела через пять лет в том, что Николаю Александровичу нужна была её помощь. Помощь онколога.
Она растерялась вдруг, размахрявилась. Никогда с нею такого не было.
Где лечить? Дома? У себя в железнодорожке? Или везти в диспансер?
Дом, конечно, отпадал. Не с гриппом... Операция...
Положить к себе в железку? Самый надёжный вариант. Всегда у тебя на видах. Но с какими глазами класть? Больница ведомственная. К железнодорожникам Николай Александрович никаким боком не пришпилен. Что злые запоют-то языки?
Таисия Викторовна к Огнерубову:
– Вы-то что подсоветуете?
– Ну отбила номер! Ну отбила! – громыхнул Огнерубов на укорных басах. – Вам сплетни дороже иль муж? Не совет – вот вам мой приказ. Во-он, – тычет в окно на скорую, – вам тарантас. Чтоб в полчаса Николай Александрович был тут!
А Николай Александрович так поставил точку:
– Сбирай, малышок, меня в диспансер...
Таисия Викторовна отшатнулась.
– Нет! – Диспансерный вариант она не раз прокручивала в мыслях, но опуститься до его обсуждения с мужем? – Нет! Нет! Никаких диспансеров!
Он не возражал, не спорил, а лишь мягко, просительно улыбался, уговаривал страдальческим взглядом:
«Крошунька, не от себя ты говоришь... Ты говоришь то, что в таком переплёте говорит всякая любящая жена. С хорошей душой зовёшь ты мне добра. Спасибо тебе за это. Я верю, за добром и будет верх. Только почему... Если есть возможность вместе с добром для меня взять добро и для тебя, то почему от добра для тебя следует отказываться? Сама судьба подаёт по два горошка на ложку.[59] Зачем ты забила на донышко души самое сокровенное желание? Неловко на беде мужа утверждать себя? Вот ты, горе-запята... Всё это для обывателей. А мы ж с тобой знаем, чего, горьмя горя, хотим, нам ли друг дружке затемнять глаза, и если уж подпал, подвернулся красный моментушко, не надо его с пустом отпускать».
«Ты в сам деле так думаешь?» – спросила она одними глазами.
«Разумеется. Хоть ты мне и не решилась сказать, да я знаю, в глубине сердца тебе зуделось поднять меня именно в диспансере. Ты хорошо запомнила мой девиз „Где упал, там и подымайся!“. Ты упала в диспансере. Тебя уволили по статье, унизили, оскорбили. И подними ты меня у себя в железнодорожке, это может пройти незамеченно. Злыдни разнесут, распушат слушок, что никакого рака у меня и не было, так не от чего было и спасать. Но будь я в диспансере и оперируй сам Грицианов, – а оперировать будет как раз он, поскольку он лучший в городе хирург на кишечнике и никому другому я не доверюсь, – тут уж волей-неволей они вынуждены видеть, как на их собственных глазах ты будешь три недели изо дня в день готовить меня к операции по своей методе... Волей-неволей доварятся они, воочию удостоверятся на конкретном случае, что в твоей методе сильная сидит сила. Ты обязательно спасёшь меня. Я в этом уверен, как в том, что после ночи приходит утро. Я верю в тебя. И внапрасну боишься везти в диспансер. Вези, крошунечка. Не бойся...»
И привезла она Николая Александровича в диспансер.
С диспансером случился шок.
Очнулся от дрёмы Борск. Запотирал сытыми ручками:
«Чтой-то оно за комедия и разбушуется? Ну-ка, чья тепере запляшет? Ну Закавырка! Ну баба-ух! Грицианов ей пинка под расписочку выдал, вышвырнувши по гнилой статье из диспансера, а она ему в ответку притащила под ножичек роднушу свет муженька!»
В городе шушукались все углы.
Бесспорно, прекрасный Грицианов хирург. Бесспорно, давал Грицианов клятву Гиппократа. А вдруг на тот момент, при операции, запамятует Грицианов про свою клятву и внечае где чикнет лишку? Пролупится ли от наркоза тогда чудик Закавырцев? Весьма и весьма промблематично.
Может, так и не будет.
А где гарантия, что так не будет? И чего это она подсовывает именно Грицианову своего повелителя? Не нашла иного способа избавиться от ненагляды? Иль это она таковски мстит Грицианову?
Волны кругами шли, шли по городу и заплеснули, затопили весь город.
И чем ближе, и чем плотней наваливался день операции, тем крепче вытягивал Борск-на-Томи в любопытстве шею.
Наконец в день операции, в шесть утра, сорвало горячую пломбу на нервах у Кребса.
Кребс позвонил Грицианову.
– Никаких операций!
– Н-н-но-о... – заикаясь, возразил Грицианов, сжимаемый страхом и съёживаясь, – назначен... час... Известно всему городу!
– Что, передавали по каналам ТАСС?! – на злу голову[60] заорал Кребс.
Его взбесило, что эта бессловесная тень вдруг заговорила.
– Без каналов, сабо самой, всем всё известно... – обмирая, прошептал Грицианов.
Теряя последнюю власть над собой, Кребс ералашно хохотнул:
– Слушай ты, земноногий! Не прикидывайся валенком! Да известно ль тебе, Деревянный Скальпель, чем всё может кончиться?! Да если этот её свет Рентгеныч аукнется у тебя на столике...
– Это исключено! – торопливо выпалил Грицианов, перебив Кребса. – Извините, склоки склоками, а дело делом.
Кребс замолчал.
Он очумело вытаращился на трубку, поднесённую к самим глазам, ожидая, что ещё за чушь выскочит из её серых недр.
Но Грицианов молчал тоже, покаянно жалея, что зря, совсем зря не в лад наплёл. Намолол на муку да на крупу,[61] теперь со стыдобушки и кисни, как на опаре.
– Ну ты, трибун, чего молчишь? Тебе, красный сват,[62] что, язык обрезали? – несколько успокоившись, сухо спросил Кребс. – Ты говори да оглядывайся...
– Сабо самой... Ваша правда, Борислав Львович, – покаянно пробубнил Грицианов. – Не успел оглянуться, как выболтнулось с языком чёрт те что! Я ведь сперва, в перву голову, говорю, уж потом, во второй серии, думаю...
Его покаяние к душе пало Кребсу.
– Вот видишь, – без зла, назидательно заговорил Кребс, – как основательно меняется сумма от перестановки слагаемых? Ме-ня-ет-ся! Запомни это... Надо щупальца раскинуть, прежде чем за что браться... Живи тихо. Не создавай вопросов... От твоей, милочек, дремучей порядочности шишек лопатой не прогрести... В административных шалостях ещё можешь слегка порезвиться, поплескаться, но у операционного стола... гм... гмг... Если он сгорит, мы веско докажем, что метода мадам Закавыркиной только губит людей и вполне резонно теперь, что она приткнулась на работу у кладбища – ближе и быстрей сносить товар на «склад готовой продукции». Ну а выживи анафемец её супружник? Картина дорогого товарища Репина «Приплыли»![63] Тогда мы должны навеки увянуть. Ведь... Знаю, ты на ять проведёшь операцию. Только операцией своей и спасёшь его, а сливки, а сливки слижет... А сливки слопает её борец! Эта бухенвальдская крепышка не дурёнка какая. Баба-жох! Факт выживания у вас же в диспансере, в этом ёперном театре, разнепременно пристегнёт... кинет в копилку распроклятой чудодейственной травки! И ты никогда, нигде не отмоешься, не докажешь обратного. До тебя хоть доходит?! Собственным золотым скальпелем прирежешь себя! Тебе это оч-чень надо? Как главврач ты готов умереть сегодня в десять ноль-ноль?
59
По два горошка на ложку – двойная выгода.
60
На злу голову – с остервенением, очень громко.
61
Намолоть на муку да на крупу – наговорить вздору.
62
Красный сват – агитатор, призывавший к вступлению в колхозы в период коллективизации.
63
Картина Репина «Приплыли» – о неоправдавшихся надеждах, неудаче, провале.