— Говорите, сударыня, — потребовал король.
— Управительница моей свиты, родная племянница кардинала Олимпия, по непонятным причинам, возможно из ревности, питает ненависть к мадемуазель де Лавальер. Она-то, уверена, и есть рука. Что же до головы, боюсь, это ваш родной брат, если верить некоторым сведениям. А боюсь я потому, что в таком случае придется признать и другую его вину — бессовестное надругательство над нормами морали…
— Не стоит, сударыня, — мягко прервал ее король. — Я знаю свой долг, равно как и герцога Орлеанского, со всеми его слабостями и достоинствами.
Королева молча кивнула.
Проходя мимо сына, она провела по его щеке кончиками пальцев, почти целиком скрытых под кружевной оборкой манжеты.
— Еще одно слово — как зовут молодого человека, выдвинувшего столь серьезные обвинения? — остановил ее король на пороге.
— Он представился как Габриель де Понбриан, состоит при господине Фуке.
Король проводил мать взглядом, а когда она вышла за дверь, исступленно закричал. Луиза! Да как они посмели! И в то самое время, когда он обещал, что защитит ее. Какой глупец! Его власть, оказывается, пустой звук. Мать права. Надо заставить их дрожать! Никому нельзя верить!
Нараставший гнев короля сдерживало удивление, не покидавшее его с той минуты, как он услышал имя молодого человека, хлопотавшего за Луизу.
— Понбриан, — задумчиво прошептал он, — и снова Фуке…
Наконец он дал волю своему неистовству.
— Страх! Они будут трепетать передо мной! — процедил король сквозь зубы, выходя из ванной комнаты под тревожными взглядами прислуги, недоумевавшей, отчего Людовик XIV впал в неистовство. — Я их всех раздавлю! Я — король и не нуждаюсь ни в советах, ни в помощи, ни в поддержке!
От ярости на глазах у него выступили слезы.
— Своим присутствием они только унижают меня, все унижают!
Ему так недоставало крестного. Даже образ матери казался ему живым воплощением угрозы его власти.
— Неужели я так и остался жалким юнцом? Почему она считает, будто должна открывать мне на все глаза? Она советует, а суперинтендант меж тем строит козни! К черту приближенных! Я — король!
Заметив, что он говорит уже в полный голос, король метнул испепеляющий взгляд на своего первого камердинера.
— Одевай меня! — резко приказал он. — И пусть разыщут Кольбера, немедленно!
72
Дворец Тюильри — суббота 28 мая, три часа пополудни
Король кипел от гнева. Он метался по кабинету, срывая злость на герцоге Орлеанском.
— Сударь, имейте в виду, я не намерен терпеть, чтобы при французском дворе плели заговоры и строили козни! Времена, когда все кому не лень подсиживали ближних в коридорах этого дворца, канули в Лету. Вы хорошо меня слышите? Канули в Лету! — вскричал Людовик XIV. — Это относится и к принцам крови!
— Но…
— Никаких «но»! Кто вы такой, чтобы покушаться на моих ближних? Вы подданный королевства, как и любой другой, и я требую от вас, как и от всех, безоговорочного повиновения и точно такого же почтения к себе, иначе… — пригрозил король, в злобе схватив брата за кружевной воротник сорочки и притянув к себе.
Герцог Орлеанский побледнел.
— Запомните раз и навсегда, — продолжал государь, отпустив брата, — покусившись на Луизу де Лавальер, вы посягнули на меня. А глумиться надо мной значит угрожать государству. Чтобы добиться своего и скрыть свою причастность, вы прибегли к помощи Олимпии Манчини, вложив ей в руку орудие зла!
— Но… — снова попытался робко оправдаться герцог Орлеанский.
— Перестаньте перебивать меня по каждому поводу, сударь брат мой! — отрезал король. — Сведения, представленные королеве-матери, полностью подтверждаются данными, полученными в ходе дознания, которое по моему приказу провел Кольбер. Вы напрасно думали, будто из добрых чувств к племянницам кардинала я закрою глаза на ваше злодеяние. Олимпия сто раз заслуживает смерти. Однако из уважения к моему крестному я решил оказать ей милость и всего лишь отправить в ссылку. Она сегодня же отбудет в провинцию, чтобы молиться за упокой души кардинала и весь остаток своих дней вымаливать себе прощение у Господа.
Филипп Орлеанский не проронил ни звука — съежившись, вобрав голову в плечи, он с тревогой ждал, какой приговор вынесут ему.
— Что же касается вас, сударь, я даю вам последнюю возможность оправдаться в моих глазах и показать себя достойным наследия нашего отца. Вы, как и было договорено, женитесь на Генриетте Английской и уймете свой порочный нрав, чтобы впредь не досаждать нашей матери. Кроме того, вы решительно избавитесь от своей безудержной страсти к заговорам и козням!
Людовик XIV раздраженно махнул рукой в знак того, что разговор закончен.
Герцог Орлеанский, не посмевший проронить ни слова в ответ, покинул комнату. В конце концов, для него все обошлось, и он дал себе зарок отныне и впредь держаться подальше от любого, кто вздумает вовлечь его в какую бы то ни было интригу.
— Позвать Кольбера! — воскликнул Людовик XIV, вернувшись к рабочему столу и взяв в руки заранее приготовленное письмо.
— Кольбер, — грозно приказал король, когда в кабинет, раскланиваясь до земли, вошел интендант, — вы немедленно уведомите Олимпию Манчини о решениях, изложенных в этом письме. И вы же самолично проследите за безотлагательным исполнением моих приказов. Ей надлежит покинуть Париж еще до наступления ночи. Понятно?
— Будет исполнено, сир, — ответил Кольбер, сгорая от нетерпения ознакомиться с содержанием письма.
Выйдя из кабинета короля, Кольбер остановился в коридоре возле подсвечника, пробежал глазами бумагу, предписывавшую меру наказания для Олимпии, и спешно направился в другое крыло дворца, где помещались покои главной управительницы свиты королевы-матери. За резной деревянной дверью он услышал, как девица плачет навзрыд. «Видимо, герцог Орлеанский уже сообщил ей, что ее ждет», — решил Кольбер, проходя в гостиную. Увидев его, Олимпия воскликнула:
— Я все скажу! Не думайте, что вам это сойдет с рук! Я не собираюсь расплачиваться одна! Вы отлично понимали, что затевали! — злобно вскричала она, наступая на Кольбера.
— Тише, сударыня, — холодно и властно бросил интендант. — Ваша оплошность едва не стоила вам жизни, и нам она могла обойтись очень дорого. Неужели вы были настолько глупы, чтобы так рисковать своей головой? Яд слишком тонкое орудие… слишком тонкое, по крайней мере для вас!
— Но ведь…
— Тут не может быть никаких «но», — продолжал Кольбер. — Никто не вынуждал вас быть столь неловкой. Вы сохранили себе жизнь — считайте, вам очень повезло. Ссылка еще не смерть! Однако предупреждаю, смерть может настигнуть вас в любой ссылке, если вам вдруг ненароком взбредет в голову раскрыть рот! Словом, немедленно и тихо уезжайте и не дожидайтесь, когда король изменит свое решение и отправит вас на костер!
Шмыгая носом и утирая слезы, Олимпия Манчини поняла, что проиграла. Ей одной предстояло отвечать за содеянное.
— Ну и пусть, ссылка еще не смерть! Я готова понять вас, сударь. Только вы не знаете, как тоскливо в наших провинциях зимой, — смягчившимся голосом проговорила девушка. — Может, чтобы поддержать мое молчание, будет разумно привнести в мое вынужденное существование в тиши и уединении хоть капельку удобств?
«Вот уж действительно, — подумал Кольбер, — этих девиц Манчини ничто не изменит».
— Мы непременно все устроим, сударыня, непременно!