Но можно было подождать? Не торопить события? Да-да! Надо было подождать!
– И что сидим, девчонки? – Водитель обернулся к Лайзе и Маше. – Ну-ка сервировочку быстро, бокальчики поменять, нарезочку… Это что? – Он подошел к стоявшему в стороне столу, ткнул пальцем в большое блюдо.
– Устрицы… – Маша говорила тихо. – Их едят сырыми… Сбрызгивают лимоном…
– Запивают шампанским! – Водитель рассмеялся. – Я, Мария Ильинична, теорию знаю. У меня в практике пробелы. Шампанское еще есть? Тут немного осталось. – Сквозь бутылку он посмотрел на свет горевших у камина светильников, понюхал содержимое, выпил все вино из горлышка. – Или – с водочкой? Водкой устрицы запивают?
– Можно белым вином, можно – розовым, я на Корсике запивала розовым, местным.
– И как?
– Мне понравилось. Главное же не это, главное – чтобы устрицы были свежими, чтобы правильно охлаждены, чтобы с лимоном не переборщить. Мы их там покупали у рыбака, у него свои садки. Он и ножи подарил специальные, я себе чуть руку не пропорола. Только там устрицы были другие, раковины коричневатые, а эти вот серенькие…
– Какие лучше?
– Я читала, что серые, нормандские. Они пользуются самой настоящей…
Маша замолчала. Она смотрела на человека, только что практически на ее глазах совершившего убийство: он, выпив шампанского, усиленно боролся с подступающими к носу пузырьками, жмурился, отдувался, был очень живым, активным, он словно завладел частью жизненной энергии убитого, приплюсовал чужую энергию к своей, присвоил ее. Она взглянула на Ивана, и ее поразило исходившее от него чувство любви, настолько откровенное и неприкрытое, что ей стало даже неприятно. Неловко. Маше захотелось вернуть Ивана на землю, туда, где любви так мало, где к ней следует относиться бережно, хранить, не выставлять напоказ.
Маша вытащила из кармана джинсов платок, высморкалась.
– Поедание сырых моллюсков – настоящий ритуал, – сказала она. – Я читала, что они символизируют холодный соленый океан матери-природы. Что, потребляя их, мужчины тем самым выражают свое стремление к куннилингусу, которого они, однако, стесняются…
– Стесняются – чего? – спросил водитель.
– Куннилингуса…
– А че это? – водитель оглянулся на Ивана. – Кунни… Как? Лингус? Латынь?
Иван пожал плечами: он был далеко, он и не слышал произносимых слов. Лайза при слове «куннилингус» начала быстро переводить взгляд с Маши на Ивана, с Ивана на водителя, с водителя на Машу.
– О чем вы говорите? – спросила Лайза, но Маша не ответила.
– Вообще, сырая еда – всегда ритуал. У некоторых диких племен женщины едят только сырую плоть жертвенных животных. Мужчинам же – жареное. Так в женщин проникает божество. Это как акт любви. И оральный секс, как благоговейный ритуал, хотя некоторые женщины его стесняются, тоже связан с любовью к матери-природе…
Иван словно очнулся: он стоял посреди каминного зала с улыбкой на губах. Его товарищ вылизывал из устричной раковины содержимое. Маша, с неожиданным румянцем на щеках, что-то быстро говорила. Лайза недоуменно таращилась. Иван нагнулся, поднял с пола ружье Цветкова, шагнул к низкому столику в углу зала, взял патронташ, переломил ружье, зарядил.
– Где дробовик? – спросил он.
– Что? – Водитель взял еще одну раковину. – Вон стоит…
Дробовик Шеломова стоял в углу.
– Заряжен?
– Ну да… Был один выстрел, значит… Иван Никитич! Ты что, воевать собрался? Они же нас снесут! Как дом твоего отца штурмовали? Им что своих положить десяток, что нас всех – один черт, но огневые мощи у нас несравнимые. Ну продержимся минут пять…
– Ты мой рюкзак захватил?
– И твой и свой… Но…
– Заканчивай с этим, – Иван кивнул на устрицы, – потом будешь… Давай минировать!
Когда Илья Петрович прибыл к дому Цветкова, он увидел большой дом с темными окнами, громадой возвышающийся на невысоком холме, посреди старого яблоневого сада, вокруг – оцепление из солдат, милиционеров, спецназовцев, его встретили и сообщили – блокированные согласны разговаривать только с ним, условия – прежние, пока принято решение с условиями Дударева-младшего согласиться, но ожидается прибытие высокого начальства – если оно отдаст приказ о штурме, то приказ будет выполнен и старые заслуги Ильи Петровича, обеды и приемы, подарки и подношения в расчет не примут. Илья Петрович взял трубку.
– Иван, – сказал он. – Ты слышишь? Алло!
– Слышу…
– Твои условия приняты. Отпусти дочь.
– Она полетит с нами.
– Ваня! Ты ее спросил? Она хочет с тобой лететь?
– Спрашивал. Хочет.
– Ваня! Можно я спрошу?
– Нет! Мы вылетаем утром.
– До утра все может поменяться…
Стоявший рядом эфэсбэшник сделал предупреждающий жест, новый милицейский подполковник напрягся, беззвучно произнес: «Сейчас!»
– Иван! Я согласен, пусть летит, но – сейчас. Я договариваюсь насчет транспорта до аэропорта, звоню, вы выходите, садитесь в машину, едете. Под мое слово!
– Хорошо.
– Как там Шеломов? Как Цветков? У вас есть раненые? Тут в саду нашли следы крови… Дашь мне с ними поговорить? Или хотя бы услышать их голоса?
– Нет, переговоры только со мной. У нас один раненый, – ответил Иван после паузы. – Легко раненный. Помощь оказана. Их жизням ничего не угрожает. Но если будет штурм…
– Ваня! Штурма не будет. Я тебе позвоню.
– Жду!
– Ваня! Ваня! Дай поговорить с Машей. Я прошу!
– Нет!
Илья Петрович сложил трубку. Лица у стоявших рядом стали отсутствующими, безразличными. Оба они смотрели на генерала Кисловского как на смертельно больного человека, чей диагноз известен, чьи дни, минуты, часы сочтены.
– Друзья, – сказал Илья Петрович, – надо подогнать машину. Пусть они сядут. Их шестеро. Значит, нужен джип. Предлагаю свой. Нет, не успеем. Давай, – Илья Петрович посмотрел на милиционера, – я куплю твой.
– У меня не джип…
– Ладно, возьмем у эмчеэсника. У него «геленваген». Давай так…
– Илья Петрович, – биноватый эфэсбэшник на сей раз совсем не походил на знаменитого комика, был строг, – Илья Петрович, мы не можем. Какой аэропорт? Вы что, не понимаете?
Генерал Кисловский посмотрел на эфэсбэшника как на малое, неразумное дитя:
– Машину подогнать, снайперов расставить. Как только выйдут, взять на прицел и держать, ждать моей команды. Кто у вас самый толковый? Давай-ка его сюда! – настоящим командным голосом произнес генерал, начальственно отошел чуть в сторону, взял трубку. Эфэсбэшник взглянул на подполковника милиции. Тот пожал плечами. Эфэсбэшник подумал, что генерал всех уже достал, что терпеть его фанфаронство сил больше нет, а если генерал Кисловский и организовал двадцать лет назад канал через Турцию и Албанию в Западную Европу, то времена-то изменились, даже вон в Турции идут демократические изменения, страна стремится в ЕС, Албания сбросила иго этого, как его, нет, не помню, а генерал все думает, что он круче всех, да не круче, не круче, но там его дочь, это – единственное, что у него есть, единственное, и эфэсбэшник вытащил рацию, жестом остановил собравшегося что-то сказать милицейского подполковника – вот еще, новая генерация, крыса, карьерист, никаких принципов, никаких идеалов, ничего, кончится эта история, мы тобой займемся, посмотрим, как ты там, в Боснии, служил, посмотрим, – и начал отдавать распоряжения.
Илья Петрович же разговаривал с Иваном. Голос Ивана был далек.
– Иван! – говорил Илья Петрович. – Мы подгоним к крыльцу машину. Водитель выйдет, оставив мотор работающим. Дорога до аэропорта открыта. Впереди пойдет гаишная машина. За вами поеду я сам. Больше никого. Для вас готов RRJ, новенький. Экипаж проинструктирован.
– Гарантии?
Илья Петрович вдруг понял, что впервые в жизни оказался в предельной ситуации. Никто никому не верит и верить не собирается, а поверить хоть кому-то надо, какой-то из сторон надо довериться. Илья Петрович почувствовал, что, быть может, лучше начать говорить правду, не всю, конечно, но попробовать стоит. Он попытался вспомнить – когда он говорил только правду, одну правду и ничего, кроме правды? – и не смог. Также он подумал, что ему слишком мало верили, нет, как партнеру в бизнесе – верили, но как человеку, как простому человеку – мало, почти никогда, что в нем не хватало чего-то человеческого, простого, открытого, того, что и вызывает доверие, располагает именно по-человечески. И подумал, что на вопрос Ивана должен ответить просто, честно, но в тот же момент лживо, иными словами – должен ответить так, словно сам искренне верит в сочиненную сказку, в свою ложь, с которой слился, и тогда у Ивана не будет повода усомниться в его словах, он попадется на крючок, заглотит, с крючка не соскочит.