«Робинзону!
Прошу покинуть гамак, спальный мешок и устроиться на ночлег с помощью подручных материалов, приняв возможные меры против простуды, холода, дождя и других неблагоприятностей!
Выбери самый оптимальный вариант для устройства ночлега в имеющихся условиях, но, кроме того, припомни все известные тебе варианты устройства ночлегов в различных условиях».
Сон — это треть нашей жизни. О сне написано множество книг. Философы и физиологи, поэты и прозаики, физики и химики — каждый по-своему рассмафивал это блаженное для уставшего человека состояние. Теперь же мне предлагалось выполнить все возможные в моем положении приготовления, чтобы заслужить его.
Итак, приступаю к выполнению задания. Напрашивалось самое простое решение — разжечь большой костер, обеспечив запас топлива, которого хватило бы до рассвета. Перед костром с наветренной стороны можно настелить подстилку из елового лапника, ветвей, травы, сена, мха, и вот так, как это обычно делается туристами и охотниками, ворочаясь с боку на бок, поочередно отогревать то одну, то другую часть тела.
Но этот вариант был сразу отброшен как неоригинальный (чему, надо признаться, способствовала теплая безветренная погода) да еще из-за того, что на земле появилось бы еще одно пятно кострища, против чего я так ополчился в своих записках. Но теплый вечер сменяется прохладой ночи, а рассвет приносит такое «предвестие хорошего дня», от которого не остается ни одной сухой нитки. Поэтому, достав «мачете» (нечто вроде косаря — тяжелого ножа, отлично заменяющего мне туристский топорик), я нарубил ворох елового лапника и ветвей, стараясь сообразовать эту ампутацию у деревьев с их пользой, то есть удаляя только нижние и переплетающиеся ветки, боковые паразитические приросты. Даже торопясь, я делал все возможное для того, чтобы не нанести опушке леса уродливой отметины.
Я постарался выбрать место повыше, под сосной, ибо там всегда суше, чем, скажем, под елью или другими деревьями. После этого я начертил на земле две параллельные линии в 70–80 сантиметрах одна от другой, соединив их полукругом с одного конца. Затем по контуру этого удлиненного латинского «U» через 15–20 сантиметров воткнул концы толстых веток. Получилось нечто вроде частокола, который я старательно, виток к витку, оплел еловым лапником. После этого соединил, пригнув друг к другу, обе стороны плетня наподобие свода, и шалаш был почти готов. Осталось только прикрыть свод лапником, накладывая его так, как кроют крестьяне соломенные крыши. На подстилку пошел остаток веток с несколькими пригоршнями сухого мха, надерганного у подножия сосен.
Теперь осталось подумать над тем, как утеплить свою одежду. На мне были бумажная ковбойка и тонкая курточка цвета хаки, которые обычно носят туристы. Будь рядом стог сена или соломы, проблемы не было бы. Я натолкал бы их в брюки и под куртку сколько мог и, округлившись таким образом, не побоялся даже слабых заморозков. Но если бы да кабы… Ни того, ни другого поблизости не просматривалось. Да и до жнивья еще оставалось полтора-два месяца. Пришла мысль «набить» себя мхом, но я сразу отказался от этого, так как на «подушку» еще можно было набрать кусочки без «населения». А в больших количествах… Мне пришлось бы спать в муравейнике.
Значит, «одеяло». Пришлось почти вслепую заготавливать для него материал. Срезал с десяток в рост человека тонких прутьев орешника, воткнул комлями в землю и переплел их возможно плотнее самыми тонкими ветками. Была бы высокая сухая трава, то лучше бы, конечно, травой. Сырая же трава (осока, камыш), как, впрочем, и ветки лиственных деревьев, для этой цели может использоваться только в крайних случаях. Лучше воспользоваться еловым лапником. Но если «одеяло» можно изготовить загодя, дав ему просохнуть и уплотниться, то материал может быть любой влажности.
Закончив плетение, соединил вместе верхние концы (дабы «одеяло» не расползлось), выдернул из земли нижний ряд и тоже скрепил. Идеальным «шпагатом» для этого может служить кора липовых веток — лыко.
На заготовку материала и устройство шалаша-вольерчика и «одеяла» ушли последние полусветлые часы. Поэты говорят «ночь опустилась», мне же больше нравится — «погрузиться в ночь», как водолаз в чернильную темноту морской глубины. Ощущения, вероятно, схожи. Не на меня надвигалась ночь, а я иду или плыву в ее темноту. Но дело, конечно, не в художественно-поэтическом восприятии окружающего.
«Одеялу», перед тем как залезть под него, я постарался придать выгнутую форму, так, чтобы и бока были по возможности прикрыты. На голове — берет, на него «табу» я не распространил. Сами понимаете: комары да мошки, а шевелюра уже не так густа, как в молодости.
Ночь, пора спать. Кругом тишина, и только какая-то бесшумная тень пронеслась по темно-синему небу, просматриваемому из «двери» моего вольерчика. Сплю я обычно на правом боку, поэтому, когда повернулся, то нос оказался в непосредственной близости от стенки моего спального сооружения. И засыпая, я задышал незабываемым ароматом новогодней елки.
Говоря откровенно, мое наспех сделанное ложе не казалось пуховой периной, но и не было кроватью средневековых пыток или топчаном индийских факиров, где из досок на каждом сантиметре торчит острейший гвоздь. Но все-таки это не был ночлег на голой земле, который даже и в теплые ночи не доставляет удовольствия отдыхающему.
![10 писем Робинзону i_001.jpg](https://litlife.club/books/95831/read/images/i_001.jpg)
![10 писем Робинзону i_002.jpg](https://litlife.club/books/95831/read/images/i_002.jpg)
Будь похолодней, я вместо вольерчика соорудил бы шалаш. Используя ветки деревьев как опору для жердей, сделал бы навес, покрыл бы его еловым лапником, ветками, папоротником. А стены. Да сплел бы как у вольерчика.
Можно было построить что-то вроде хижины из «кирпичей» дерна с крышей как у шалаша. Одну из двух противоположных стен хорошо бы сделать повыше, тогда крыша получилась бы односкатной. По ней лучше скатываются капли дождя. Зимой хижину можно слепить из снега или построить из снежных «кирпичей».
Дверью таким жилищам могут служить одеяла, пленка, кусок материи и т. п. Можно ее сплести так, как я сплел «одеяло».
В безлесной сухой местности нетрудно отрыть землянку — небольшое углубление (чтобы можно было лечь), прикрыв сверху ковриком, сплетенным из трав.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Рассвет — это еще не прекращение мук бездомного, продрогшего во влажной, как компресс, одежде. Избавление приносит солнце. А если оно скрыто облачностью, то согревающее пламя костра становится жизненно необходимым. Благодаря принятым с вечера мерам (вольер и «одеяло») я не находился в таком трагическом положении, но первые лучи солнца приветствовал с радостью приверженцев этого культа.
Вторым в это утро наслаждением было чаепитие и завтрак горячим картофелем с подсолнечным маслом. Хотелось скорее сняться с места и двигаться дальше. Но что делать со «спальным гарнитуром»? Оставить его так я не мог. Это значило уподобиться тем горе-природолюбам, которые оставляют после себя и незагашенные кострища, и ворох веток, и все иное. Сжечь? Можно, в некоторых случаях это лучше, чем кучи гниющего валежника — рассадника вредителей леса. Но жечь не хотелось — все же кострище, все же черная плешина на траве-мураве. В сухом овражке за опушкой, где был мой первый робинзоний бивак, виднелись размытые вешними водами рыжие ступеньки. Это то, что почвоведы именуют эррозией почвы, началом роста оврага. Вот туда-то и перетаскал я все, что составляло постель и укрытие, равномерно разбросал по ступенькам, а сверху еще покрыл кусками дерна. Теперь размывающих водопадов больше не будет.
Уничтожив следы своего пребывания, я вывел «коня» на ближайшую тропинку и покатил по ней, радуясь движению в новом солнечном дне.
Скептики, а их не так уж мало, могут сказать: ну зачем все эти надуманные трудности? Какие там робинзоны, когда кругом дороги, радио, справочные бюро, туристские базы и прочие прелести цивилизованного мира конца XX века? А робинзоны, робинзонады всего лишь сказки с легкой руки Даниэля Дефо.