— Оно хранится у меня как старый любопытный документ.
— Откуда оно у вас?
— Этого я объяснять не желаю. Скажу лишь, что получено оно мною в недавнее время, приблизительно в прошлом году.
— А вот этот листок, озаглавленный «Народная воля», за 84-й год?
— Взято у меня, по мне не принадлежит.
— Кому же?
— Объяснять не буду. Вообще все эти брошюры и рукописи были у меня на сохранении, а от кого я их получил, этого объяснять не желаю.
— Ну, такие ответы мне не в новинку! Они были известны еще ante Ghristum![8] Так что напрасно вы обольщаетесь возможностью отделаться ими!..
Михаил лишь пожал плечами: что тут можно было сказать?!
— Я понимаю ваше затруднение, — явно ища другого тона, заговорил подполковник после небольшой паузы, поглаживая легкие волнистые усы, — Всякие там ложные представления о чести… круговая порука… Все это понятно. Все это у молодежи всегда обострено. Но вот я вам помогу… Вот эти брошюры были найдены не у вас, а у вашего знакомого Михаила Егупова. Они совершенно тождественны с вашими. Не потрудитесь объяснить: может быть, Егупов — источник сих брошюрок?..
— Нет, их я от него не получал и ему не давал.
— Напрасно, напрасно упорствуете!.. У нас есть показания самого Егупова, который утверждает, что 24 апреля, за день до своей поездки в Тулу, он передал вам зти брошюры…
Сонный, какой-то глубокий, будто допесшийся из подземелья, раздался бой шкафообразных часов, стоявших в углу, справа от сидевшего перед Михаилом подполковника, прервав его.
— Я не могу отвечать за измышления Егупова, если он действительно дал такие показания, — ответил Михаил не сразу. Сказанное подполковником было правдой, однако Михаил не мог и допустить такого, чтоб Егупов так вот сразу, на первых же порах, раскрылся… Тут было что-то не то, не так… Скорее всего, этот хитроглазый подполковник Иванов попытался уловить его в одну из своих сетей…
— Хочу напомнить еще раз: чем скорее вы дадите следствию правдивые показания, тем скорее завершится следствие! — Подполковник уставился на Михаила. Эти голубые, слегка навыкате глаза… Они умели глядеть так, будто насквозь проскваживали, и вместе с тем они были словно бы подернуты чем-то, некой пеленой… Пеленой казенного отдаления…
Михаил не опустил своих глаз под этим испытующим взглядом.
— На этом мы закончим сегодняшнюю беседу, — сказал подполковник, поднимаясь. — Подумайте как следует о том, что я вам советую! До встречи!..
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Когда Михаил скрылся за дверью, сопровождаемый конвоиром, подполковник, усмехнувшись, покачал головой:
— А?! Каков?! Как держится! Глазом не моргнет! Товарищ прокурора, складывавший бумаги, провел плоской длинной, как у обезьяны, ладонью по черным нафиксатуаренным волосам.
«Экая прилизанная, законопослушная голова!» — про себя усмехнулся подполковник. Он недолюбливал Стремоухова. Отвращал его сам тип такого прилизанного бесстрастного человека, отвращала и раздражала эта выработанная годами медлительность движений, этот «уныло-департаментский» вид, когда никаких страстей на лице, одна трезвость юриста, правоведа, и ничего более. Даже низкий голос Стремоухова был каким-то замораживающим, студено-мертвящим, словно бы вяжущим по рукам и ногам.
— Да-а… Нелегкий у вас подследственный… Не-лег-кий… — не вдруг отозвался Стремоухов на замечание подполковника.
— Ничего! Исподволь расколем и этот орешек! Сам, сам будет давать откровенные показания! — подполковник даже кулаком пристукнул по столу.
— Только вы уж не очень… Порой вы слегка перебарщиваете в своем стремлении выжать из подследственного показания. Следствие, судопроизводство должны быть абсолютно…
— Ах, Андрей Михайлович! — не дал ему договорить подполковник. — Все-то вам мечтается оправильном судопроизводстве! Забудьте! Забудьте о Фемиде с завязанными глазами! Не те времена-с! Не те! Не до игры в либерализмы! Доигрались, можно сказать!.. — подполковник осекся, как человек сказавший лишнее, и уже в другом тоне заговорил вновь: — Я замечаю, Андрей Михайлович: политический арестованный ныне стал другим. Ведь вот вспомнишь былые процессы… Взять тех же декабристов. Ведь у многих из них дело доходило до покаянных писем государю. Или вспомним процесс над петрашевцами. Тогда еще как-то проще все было: арестованный русский человек считал себя обязанным отвечать чуть ли не на всякий вопрос ведущего следствие начальства. А ныне?! Ныне — не то!.. Смерть предпочтут унижению! По слову из них тянешь. Возьмите вот этою Бруснева: ведь уж все улики против него, и улик-то сколько, а какое упорство! Но ничего! Ничего!.. Дайте срок! Нам нельзя проявлять мягкости! Вон на днях из Петербурга заезжал к нам ротмистр Крылов. Рассказывал: рабочие тамошние опять провели маевку, помноголюдней прошлогодней! Стало быть, идет наростание этого мутного вала!.. И если мы не проявим необходимой твердости, то бог весть, до чего все может докатиться… Кстати, этот вот самый Бруснев по ответу Департамента полиции на наш запрос имел в Петербурге связи в рабочей среде… Так что вполне возможно, фигура он куда более важная в этом процессе, нежели всо остальные!..
Перед очередным допросом Бруснева подполковник Иванов внимательно читал программу обучения пропагандистов-рабочих, обнаруженную им среди поличного, oтoбранного у Бруснева (его рукой она и была написана).
Программа состояла из десяти разделов, включавших в себя весьма широкий круг вопросов, начиная с элементарной грамотности. Упоминались в ней основы химии, физики, ботаники, зоологии, анатомии, астрономии… Однако основной упор делался на общественные дисциплины, им было посвящено семь разделов из десяти.
«Да, — подумалось подполковнику, — именно Бруснев, именно он и есть главная фигура в этом процессе. Просто развернуться тут, в Москве, он не успел! А дать бы ему время!.. Нет, не Егупов — ключевая фигура! Насчет него Николай Сергеевич заблуждается. Бруснев, Бруснев! Вот кто нас должен более всего заинтересовать. Один ого интерес к рабочему вопросу о многом говорит!..»
Подполковник в который уже раз перебрал лежащие перед ним брошюры, найденные при обыске у Бруснева: «Русский рабочий в революционном движении» Плеханова, «Задачи рабочей интеллигенции в России. Письма к русским рабочим» Аксельрода, «Ежегодный всемирный праздник рабочих» — все того же Плеханова… Только названия брошюр чего стоили!.. Подполковник поднялся, подошел к окну, за которым сиял погожий и совсем уже по-летнему теплый день. Пожмурившись на это заоконное сияние, он с неудовольствием подумал о том, что вынужден среди такого великолепного дня заниматься этим расследованием, тогда как все его семейство уже три недели благоденствовало на даче, под Марфином. Он же почти всякий день занят. Бердяев поторапливает. Допросы, допросы, допросы… Слава богу, не все так упрямы, как этот Бруснев… Супруги Епифановы, например, вели себя на допросах как люди, перепуганные дальше некуда, в их ответах сквозила заискивающая готовность выложить перед следствием все без утайки. Особенно словоохотлив был сам Епифанов.
Подполковник Иванов взял подписанный Епифановым протокол допроса, перечитал:
— «С Брусневым знаком. Учились вместе. Однако, окончив институт на год раньше, чем он, уехал к месту работы и не виделся, и не переписывался с ним. Почему оказались с женой в Москве? По простой прпчине: жена моя серьезно больна, я хотел давно перебраться в Москву, надеясь получить здесь для нее настоящую медицинскую помощь. И вот в феврале я получил место в Москве. Жалованье было небольшое. Снять отдельную квартиру мне было не по карману, а поселиться с женой в меблированных комнатах было бы крайне неудобно, имея в виду характер лечения жены. Поэтому мы на первое время решили взять квартиранта. Бруснев предложил мне себя. Это нам было удобно, поскольку знакомый человек. Мы отдали ему две отдельные комнаты с особым ходом из передней. Он платил нам за квартиру со столом 35 рублей в месяц. Согласитесь, деньги хорошие. Жена была все время здесь сильно больна и не выходила из комнаты. В середине апреля материальное положение мое улучшилось настолько, что я предложил Брусневу, чтобы он подыскал себе квартиру, поскольку болезнь жены и способы ее лечения не позволяют иметь рядом постороннего человека…»
8
До рождества Христова (лат.).