Поглядели старик со старухой друг на дружку, подивились, ничуть они старше не стали, а ведь несколько веков минуло. Прошли они еще немного, смотрят - харчевня. Притомились старик со старухой, ног, рук не чуют, голод их мучит, жажда донимает.
Говорит старик:
- Давай передохнем, еды купим!
Опустила жена на землю мешок, хотела слиток серебра достать, глядь - а это камень белый. Стала золото вынимать, смотрит - опять камень, только желтый. Роется она в мешке, а там одни камни. Аж позеленела старуха, руки трясутся. Вытряхнула она на землю мешок, думала - хоть на дне золото осталось, где там! Белые да желтые камни с грохотом по земле покатились. Вытряхнул на землю свой мешок Ху Сы, тоже камни с грохотом по земле покатились, ни горсти золота, ни крошки серебра.
Вылупили старик со старухой глаза, руками развели. Побежали к утесу в сто чжанов высотой. Может, отворятся ворота каменные? Не тут-то было! Где гаоляновый стебелек зеленый? Показал рыбак пальцем на утес, крикнул:
- Отворитесь, ворота каменные! Отворитесь, ворота каменные! Бедные люди пришли!
Кричал Ху Сы, кричал, аж охрип, а утес стоит себе как ни в чем не бывало, не шелохнется. Вспомнил рыбак свою жизнь прежнюю, нужду горькую, похолодел весь. Вздохнул он и говорит:
- Хотел других накормить полынью, да самому пришлось отведать. Не поешь полыни, не узнаешь горечь.
Думал, думал рыбак, и взяла его досада. Стал он головой о скалу биться, бился, бился, насмерть разбился. Завыла старуха, заревела в голос, не она ли сама себе лиходейка? Не видать ей больше своего дома. Разобрала ее досада, одной мало, к той досаде еще досада прибавилась, стукнулась старуха об утес, тоже насмерть разбилась.
На другой день, только солнышко взошло, стали над утесом малые птахи летать. Это рыбак да его жена ночью парой темно-серых птичек обернулись. Летают птахи, крыльями машут, кричат:
- Кэ ао хэн сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!
Месяц за месяцем идут, год за годом проходят, зима лето сменяет, зной - холод, а птахи малые летают да кричат:
- Кэ ао хэн сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!
Шло время, и прозвали люди серых птичек «аохэнняо» - «птички грусть-досада». По сию пору в горах Ишань летают птички грусть-досада над утесом в сто чжанов высотой, летают и кричат:
- Кэ ао хэн сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!