Поддержанный Карделем, Димитров сказал, что Югославия и Болгария на озере Блед опубликовали не договор, а только сообщение, что достигнуто соглашение о договоре.
– Да, но вы не посоветовались с нами! – воскликнул Сталин. – Мы о ваших отношениях узнаем из газет! Болтаете, как бабы на перекрестке, что вам взбредет в голову, а журналисты подхватывают!
Димитров, одновременно оправдывая свою точку зрения на таможенный союз с Румынией, продолжал:
– Болгария испытывает такие экономические затруднения, что без более тесного сотрудничества с другими странами не может развиваться. Что касается моего заявления на пресс-конференции, это верно, я увлекся.
Сталин его прервал:
– Вы хотели блеснуть новыми фразами! Это насквозь ошибочно, подобная федерация немыслима. Какие существуют исторические связи между Болгарией и Румынией? Никаких! Уже не говоря о Болгарии и, скажем, Венгрии или Польше.
Димитров оправдывается:
– В сущности, между внешней политикой Болгарии и Советского Союза разницы нет.
Сталин упрямо и жестоко:
– Есть большая разница! К чему это скрывать? Ленинская практика состояла в том, что ошибки надо сознавать и как можно скорей их устранять.
Димитров, примирительно и почти послушно:
– Верно, мы ошиблись. Но мы учимся и на этих ошибках во внешней политике.
Сталин, резко и насмешливо:
– Учитесь! Занимаетесь политикой пятьдесят лет и – исправляете ошибки! Тут дело не в ошибках, а в позиции, отличающейся от нашей.
Я искоса посмотрел на Димитрова: уши его покраснели, а по лицу, в местах, как бы покрытых лишаями, пошли крупные красные пятна. Редкие волосы растрепались, и их пряди мертво висели на морщинистой шее. Мне его было жаль. Волк с Лейпцигского процесса, дававший отпор Герингу и фашизму в зените их силы, выглядел уныло и понуро.
Сталин продолжал:
– Таможенный союз, федерация между Румынией и Болгарией – это глупости! Другое дело – федерация между Югославией, Болгарией и Албанией. Тут существуют исторические и другие связи. Эту федерацию следует создавать чем скорее, тем лучше. Да, чем скорее, тем лучше – сразу, если возможно, завтра! Да, завтра, если возможно! Сразу и договоритесь об этом.
Кто-то – думаю, что Кардель, – заметил, что работа над созданием югославско-албанской федерации уже идет.
Но Сталин уточняет:
– Нет, сначала федерация между Болгарией и Югославией, а затем обеих с Албанией.
И потом добавляет:
– Мы думаем, что следует создать федерацию Румынии с Венгрией и Польши с Чехословакией.
Дискуссия на какое-то время успокаивается.
Сталин вопрос федерации больше не развивал, он только позже несколько раз повторил, что надо сразу создать федерацию между Югославией, Болгарией и Албанией. На основании изложенной выше точки зрения и неопределенных намеков советских дипломатов в то время можно было заключить, что советское руководство вынашивает мысль о перестройке Советского Союза, а именно – о его слиянии с "народными демократиями": Украины с Венгрией и Румынией, а Белоруссии с Польшей и Чехословакией, в то время как Балканские страны объединились бы с Россией! Но сколь бы туманны и предположительны ни были эти планы, несомненно одно: Сталин искал для восточноевропейских стран такие решения и такие формы, которые бы укрепили и на долгое время обеспечили господство и гегемонию Москвы.
С вопросом о таможенном союзе и болгарско-румынском договоре было, казалось, уже покончено, как вдруг заговорил старик Коларов, вспомнивший что-то важное:
– Я не вижу, в чем тут ошибка товарища Димитрова, – ведь мы проект договора с Румынией предварительно посылали советскому правительству, и оно никак не возражало против таможенного союза, а только против определения понятия агрессора.
Сталин повернулся к Молотову:
– Присылали нам проект договора?
Молотов, нисколько не смутившись, немного язвительно:
– Ну, да!
Сталин, разочарованно и зло:
– И мы делаем глупости.
Димитров уцепился за сказанное:
– Это и было причиной моего заявления – проект посылался в Москву, я не предполагал, что вы могли иметь что-либо против.
Но Сталин остался неумолимым:
– Ерунда! Вы зарвались, как комсомолец. Вы хотели удивить мир – как будто вы все еще секретарь Коминтерна. Вы и югославы ничего не сообщаете о своих делах, мы обо всем узнаем на улице – вы ставите нас перед свершившимися фактами!
Костову, который руководил тогда экономическими делами Болгарии, хотелось тоже что-то сказать:
– Трудно быть малым и слаборазвитым государством… Я хотел бы поднять кое-какие экономические вопросы.
Но Сталин его прервал, сказав, чтобы он обратился в соответствующие министерства, и подчеркнул, что на этой встрече рассматриваются внешнеполитические расхождения трех правительств и партий.
Наконец слово получил Кардель. Он покраснел – это у него признак возбуждения, – втянул голову в плечи и делает паузы во фразах не там, где положено. Он подчеркнул, что договор между Югославией и Болгарией, подписанный на озере Блед, был заранее послан советскому правительству и что последнее не сделало никаких замечаний, кроме одного, касающегося продолжительности договора: вместо "на вечные времена" – "на 20 лет".
Сталин молча и с упреком смотрит на Молотова, тот склоняет голову и сжимает губы, фактически подтверждая слова Карделя.
– Кроме этого замечания, которое мы приняли, – констатирует Кардель, – никаких расхождений не было…
Но Сталин его прерывает, не менее зло, хотя и менее оскорбительно, чем Димитрова:
– Ерунда! расхождения есть, и глубокие! Что вы скажете насчет Албании? Вы нас вообще не проконсультировали о вводе войск в Албанию!
Кардель возразил, что на это существовало согласие албанского правительства.
Сталин кричит:
– Это могло бы привести к серьезным международным осложнениям – Албания независимая страна! Что вы думаете? Оправдывайтесь или не оправдывайтесь, факт остается фактом – вы не посоветовались с нами о посылке двух дивизий в Албанию.
Кардель объяснил, что все это еще не решено окончательно, и добавил, что он не помнит ни одного внешнеполитического вопроса, по которому югославское правительство не согласовывало бы свои действия с советским.
– Неправда! – восклицает Сталин. – Вы вообще не советуетесь. Это у вас не ошибка, а принцип – да, принцип!
Прерванный Кардель умолк, так и не изложив своей точки зрения.
Молотов взял бумагу и прочел место из югославско-болгарского договора, где говорится, что Болгария и Югославия будут "…сотрудничать в духе Объединенных Наций и поддерживать всякую инициативу, направленную на поддержание мира и против всех очагов агрессии".
– Что это означает? – спрашивает Молотов.
Димитров разъясняет, что смысл этих слов – привязать борьбу против очагов агрессии к Объединенным Нациям.
Сталин вмешивается:
– Нет, это превентивная война – самый обыкновенный комсомольский выпад! Крикливая фраза, которая только дает материал противнику.
Молотов снова возвращается к болгаро-румынскому таможенному союзу, утверждая, что это начало слияния двух государств.
Сталин вмешивается, говоря, что таможенные союзы вообще нереальны. После того как дискуссия снова несколько успокаивается, Кардель замечает, что некоторые таможенные союзы на практике оказываются неплохими.
– Например? – спрашивает Сталин.
– Ну, например, Бенилюкс, – говорит осторожно Кардель, – в нем объединились Бельгия, Голландия и Люксембург.
Сталин:
– Нет, Голландии там нет, это только Бельгия и Люксембург, – это чепуха, не имеющая значения.
Кардель:
– Нет, туда входит и Голландия.
Сталин упрямо:
– Нет, Голландия не входит.
Сталин смотрит на Молотова, на Зорина, на остальных – я ощущаю желание объяснить ему, что слог "ни" в названии Бенилюкс происходит от "Нидерланд" – подлинного наименования Голландии. Но поскольку все молчат, молчу и я – и Бенилюкс остается – без Голландии.