КТО ХРАМ ЕМУ ВОЗДВИГ?..
Александр Лысков
УЖЕ ДАЛЕКО ЗА ПОЛДЕНЬ, а вдоль Куры все еще проносит ночные туманы - вдоль шоссе, вдоль железной дороги лежит путь и этих воздушных шаров с опавшими оболочками.
В перерывах между их затемнениями проглядывает гора с щетинкой букового леса на хребте.
Я сижу на склоне другой горы - старой, древней, обветренной - с остатками крепостных стен и башен на вершине.
Между этими двумя горами - город Гори. Сакли и пятиэтажки. Дымок из печных труб тянет приятный, видать, какое-то сладкое дерево жгут грузины.
Подо мной - шоссе, по которому то и дело проезжают битые, загнанные “жигули”. Необычно часто гудят, словно перекликаются, здороваются или ругаются. Гудки у всех в исправности, чего не скажешь о выхлопных трубах и системах газораспределения.
Солнце пропекает джинсы на коленях. Благодать в декабре! Не к этой ли утраченной благодати мы, славяне, всегда и стремимся своим историческим инстинктом: что-то орнитологическое есть в наших поездках к морю на Кавказ.
Я полулежу на склоне, на жесткой короткой траве, как в ворсе ковра. Жую самодельные бутерброды и запиваю родниковой водой. В моем баллоне из-под “Кока-колы” плещется влага, чем-то напоминающая “нАрзан”. Я добыл ее в источнике у церкви святого Георгия, где только что поставил свечку и перекрестился. Водичка там бьет фонтанчиком из каменного, грубо вырубленного конуса. Очень похоже на сосок земли-матери. Родник, сказали, древний. Не одну сотню лет припадают местные люди к этой “груди”.
И горийский житель конца прошлого века - вертлявый, легкомысленный сапожник Виссарион - во всепогодной пролетарской фуражке по пути к заказчику с завернутым в тряпку “заказом” тоже, наверно, склонялся над этим родничком, хотя и предпочитал вино. И уж, конечно, наверняка в жаркий день кланялась этому источнику Екатерина Георгиевна Джугашвили, не в пример супругу Виссариону, женщина строгая, всегда в тяжелых, прочных одеждах, в платке, распяленном на темени угловатым каркасом по обычаю горянок. Суровая и властная, она ходила, засунув руки в рукава и сильно схватившись за локти. Ее маленький сынок Сосо держался за подол, и в этой церкви учился креститься и читать “Отче наш”. Босой, в мешковатой рубахе и штанах из грубого сукна. Милый, умненький мальчик - живой укор беспутному отцу…
С высоты своего сиденья я вижу эту вымощенную булыжником паперть, бриллиант фонтанчика, по смыслу напоминающий вечный огонь у памятника павших горийцев на последней войне (не на абхазской, конечно). Да, и здесь, в Гори, горел когда-то этот огонь, но сегодня я застал там лишь холодную каменную розетку, закиданную пачками сигарет и обертками от жвачки. Я видел дом для ветеранов той войны - лучшее строение в городе - спецпроект! - захваченное несколькими разбогатевшими за последнее время “новыми грузинами”. Хотя со своим пристрастием к торговле собирательный грузин никогда и не переставал быть “новым”.
ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ - ПОТУХ. А этот вечный фонтанчик перед церковью трепещется и переливается всеми гранями холодного самоцвета. Безвестные устроители родника, не помышляя о посмертной славе, приобрели ее. Жаждущие памяти людской - оказались обделенными ею: по подобию этого прицерковного был создан прозорливыми проектировщиками и “вечный источник”, текущий от дома, где родился Иосиф. Говорят, в первые годы вода там тоже лилась день и ночь, лето и зиму. Но я увидел этот каскад уже пересохшим. Что-то случилось с подземными водоводами, заворачивавшими горный ручей в нужое русло. Подмыло стенки, рухнули перекрытия, и ручей опять, как тысячу лет назад, бежит в канаве у жилых домов Гори, унося в Куру городской мусор и желтые листья…
Отсюда, с высоты метров в тридцать, хорошо видно, как плоский плитняк городских крыш пробит, вздыблен в двух местах - барабаном христианского храма с крестом и угловатой башней сталинского мемориала с высоким шпилем без какого-либо флага.
В этой долине уживаются два непримиримых бога. В душах здешних людей чудесным образом совмещаются две веры - и храм, и капище одинаково любовно ухожены. И в храме, и в мемориале рука одинаково тянется ко лбу. Сильнейшей религиозной энергией насыщен грандиозный музей Сталина, состоящий всего лишь из нескольких сотен его фотографий и документов, развешанных по стенам, обтянутым серым сукном. Образ бога выражен отчетливо самыми экономными фотосредствами. Внутри пространства, величиной в один пролет ГУМа, как зайдешь, налево - Виссарион и Екатерина. Вот он, улыбающийся сапожник под хмельком и в кепке, и Богоматерь с орлиным блеском в глазах.
Далее - ведомость успеваемости их маленького сына - первоклассника местного духовного училища. Печатный текст по-русски. Оценки - самые разнообразные, но ни двоек, ни единиц. И все тексты, надписи в музее на русском. Хотя в городе на вывесках, среди множества английских, я видел лишь одно русское слово: “фото”. Свежая, недавно сделанная надпись. Я заглянул - хозяин чисто грузинской внешности и, судя по выражению лица, туповатый. Скорее всего, он полагает, что это тоже по-английски: фото…
В гранитном музее - подземный холод и мрак. Из двухсот ламп горят только четыре. Среди экспонатов есть керосиновая лампа, которой пользовался Сосо, изучая “Закон Божий” и потом читая первые бунтарские книги. Такие же керосиновые лампы я видел в сегодняшней Грузии в каждом магазине, на вокзале в комнате дежурного, в гостинице. Водоводы Ингурской ГЭС так же обвалились, как в “вечном источнике” у мемориала. По ночам грузинские города освещаются только фарами автомобилей. В моде - карманный фонарик. В дефиците стеариновые свечи…
Коченея, я передвигался вдоль музейной стены с блокнотом в руке и подтаскивал за собой по полу дорожную сумку. Даже здесь, перед входом в храм самого сильного человека двадцатого века, старик, подстригающий в виду близкого юбилея земляка шарообразные туи, посоветовал мне не оставлять без присмотра сумку: жульничествуют и воруют походя.
Я ОСТАНОВИЛСЯ перед большой фотографией юноши с тонким носом и большими глазами. Голова чуть закинута назад. Взгляд жесткий, вовсе не молодежной наполненности. Неужели это он в свои шестнадцать?