III
– Что ж, – внушительный бас Виктора выдавал усталость и удовлетворение человека, сознающего важность проделанной работы. – Итоговый документ на три четверти готов. Если претензий к последнему черновику нет, думаю, пора его передавать на обработку юристам. Потом ещё неделя на вычитку и тонкую доводку, а там и подпишем…
– Это ты, что ли, подписывать будешь? – неприятным голосом спрашивает Герман.
– Нет, не я, – спокойно отвечает Виктор. – Подпишут партнёры, указанные поимённо в первых пунктах устава и учредительного договора.
Мне их перепалки и колкости безразличны. Инициатива Виктора, взявшего на себя роль посредника и ответственного секретаря в наших переговорах – тоже. Кроме того, Виктор представляет интересы Светланы, которая молчит и во всём соглашается со своим духовным поводырем. Здесь, конечно безучастным оставаться тяжело. Но я пытаюсь.
Удивительный человек!
– Мне не совсем понятно, с чьим юристом будет советоваться Светлана, – говорю тихо, но внятно. – После того, как мы закончили обсуждение основных вопросов, приводить наши договорённости в соответствие с действующими международными нормами будут, насколько я понял, юристы Калимы. Несложно себе представить, чьи интересы будет отстаивать итоговый документ после этой обработки. Свой экземпляр я отправлю в Женеву. А куда и кому отправишь свой экземпляр ты, Светлана?
– У Светланы нет этих проблем, – немедленно вмешивается Виктор. – Я её юрист, она доверяет моей компетенции…
Удивительный человек. И разносторонний.
– Виктор, – мой голос тих и спокоен. Я – сама кротость. – Твоё имя мне известно.
Когда будет нужен твой голос, я тебе скажу об этом. Светлана, проснись, ты – наш равноправный компаньон. Я хочу слышать твоё мнение: кто будет отстаивать твои интересы в международном арбитраже, если я или Калима нарушим условия соглашения?
– Виктор! – она отвечает звонко, с вызовом.
Я качаю головой. Вот это гипноз! Учиться тебе у него, Максик, нужно, а не ёрничать да насмехаться.
– Светлана, – стараюсь держать себя в руках, но бешенство уже бурлит в крови и распирает грудь. – Виктор изъясняется только на одном языке – на русском…
– Как и ты, – запальчиво перебивает она меня.
– Верно, – покорно соглашаюсь с ней, – потому я и не претендую на роль специалиста по таким сложным вопросам.
– Это моё дело…
– Максим, – насмешливо вмешивается Калима. – Но ведь это и в самом деле её выбор…
– Точно, – поддакивает Герман. – Это её дело!
Роль Германа во всей этой истории мне совершенно непонятна. Поначалу тихий, даже какой-то пришибленный, за прошедшие две недели он воспрял, расправил плечи и начал задирать всех, кого ни попадя. Меня, Светлану, Виктора и даже Калиму.
Наглость его растёт день ото дня, но никто не даёт ему отпора. Я – потому что мне всё равно. Виктор – потому что он тут на тех же правах, что и Герман.
Светлана… Светлана молчит, преданно, по-собачьи, глядя на Виктора своими азиатскими глазами, которые сводят меня с ума. Чёрт бы его подрал! Что он там с ней делает в постели?! Что он с ней делает такого, чего не делал я?! Что она в нём нашла такого, чего нет у меня? Пусть скажет!
Уродом себя чувствую. Клоуном.
– И если уж речь о сложных вопросах, – продолжает Герман. – Скажи, Максим, а на какую роль претендуешь ты?
Я чувствую их взгляды и понимаю, что его вопрос – лишь отголосок какого-то спора; что-то такое они говорили обо мне. А теперь, вот, Герман решился спросить.
– Странный вопрос, – я пожимаю плечами. – Не уверен, что вообще претендую на какую-то роль.
– Да ладно тебе, не скромничай, – по всему было видно, что Герман решил идти до конца, и останавливать его никто не собирался. – Как тебе роль Господа Бога?
Этакий добренький всезнающий, всепрощающий Максим…
Я смотрю на него и чувствую скуку. Что там у него налито в стакане? Уж точно не томатный сок.
– Да ты не отмалчивайся, – напирает Герман. – Тем более что вопрос-то совсем простой: будь у тебя власть Господа, как бы ты разделался с Виктором?
– Предоставил бы его самому себе, – вырвалось у меня и тут же зазнобило: почему-то показалось, что не следовало этого говорить, будто не ко времени внутри что-то открылось. И ещё я почувствовал злость от его вторжения и напора. – Тебе-то что до всего этого?
– А ты об этом спроси у нашей хозяйки.
А вот это что-то новенькое: в его голосе впервые проскальзывают нотки высокомерия.
Я перевожу взгляд на Калиму. Уж не спит ли он с ней?
– Калима, – чувствую, как деревянеет язык. – Я интересуюсь знать, что здесь делает Герман?
– Максим, – ласково отвечает Калима. – Я с этими людьми знакома чуть больше двух недель. Это твои друзья. В недалёком прошлом – товарищи. А некоторые из них, я бы рискнула сказать – весьма близкие к тебе люди… – она смеялась надо мной! – Я думала, тебе так будет легче! Это ведь ты настоял, чтобы при обсуждении договора нас было больше, чем двое…
Я поражён точности, с которой она выбирает слова. Всё верно. Это мои друзья. Мы вместе росли, становились старше, женились. Потом крестили детей и ломали голову над тем, что подарить своим крестникам на день рождения. Где это всё? Как странно… вместо того, чтобы объединиться против чужака, успевшего продемонстрировать свою злобу и жестокость, они ожесточаются против меня.
Я закрываю глаза и пытаюсь расслабиться, спасти рассудок от реальности, в которой люди, которым я готов отдать все свои чувства, жизнь и душу, злы ко мне, или, в лучшем случае, равнодушны.
"Прости им Господи, – еле сдерживаюсь, чтобы не расплакаться от тоски и безысходности. – Ибо не ведают они, что творят".
Вот дела… для них наёмные убийцы Калимы ближе, чем я. Те – понятны в своей жестокости, я – непонятен в своей доброте. И потому, всё-таки, чужак – я, а не Калима.
"Не берите себе близких друзей, кроме вас самих"…
Сознание быстро перелистывает события последних дней, чтобы найти светлые, радостные минуты. В них я бы мог на мгновение укрыться, отдохнуть, привести мысли и чувства в порядок. Две недели… кошмарный сон!