Изменить стиль страницы

– Не забывайте, Андре, – возразил Жильбер, – что разоряется меньшинство, не забывайте о большинстве, готовом делить то, что когда-то принадлежало привилегированной клике. Революция оправдывает большинство. Однако и большинство нуждается в направлении. Вопрос в том, кто, как и куда направляет. Революцию, друг мой, остановить уже невозможно. Все попытки Людовика провести запоздалые реформы уже никого не устроили. Король остался без дела, а чтобы он не мечтал о возврате былого, ему, возможно, предстоит лишиться головы… Конечно, если это будет предписано волей народа… – задумчиво, но уверенно добавил Ромм.

Наступило длительное молчание. Павел хмуро смотрел на дома, украшенные флагами и лозунгами, величавшими Революцию, Свободу, Республику. Воронихин, расставаясь с Парижем, сожалел, что поведение Очера в революции помешало продолжить ему изучение зодчества в этом прекрасном городе…

На окраине Парижа, не доезжая до первого шлагбаума, Ромм приказал кучеру свернуть с пути и остановить лошадей. Дальше во избежание того, чтобы патрули не сочли Очера и Воронихина за беглых дворян и не учинили им неприятностей, им предстояло идти на родину Ромма пешком, переодевшись в приготовленное для этой цели матросское платье. Здесь они ненадолго расстались с Жильбером Роммом. В скором времени предстояло расстаться с ним навсегда.

Между тем посол Симолин, не перестававший через своих агентов вести наблюдение за Павлом Строгановым, узнав об этом перемещении, сообщал на вопрос Екатерины:

«…Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участья в сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек.

Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи…»

Краткость и запоздание доноса, поступившего послу от священника, видимо, имели свою нарочитость и обоснование. Священник, некто Павел Криницкий, выполняя поручения Симолина, не имеющего прямого отношения к православной церкви, сам попал под влияние французской революции, о чем свидетельствовало одно из посланий Симолина в Коллегию иностранных дел.

Ходатайствуя об отозвании Криницкого из Парижа, посол доносил, что «…священник Криницкий ведет себя самым порочным и соблазнительным образом. Со времени здешней революции права человека вступили ему так в голову, что он более ни приходить ко мне на требования по церковным делам, ни повиноваться не хочет; на возражения же мои отвечает, что он позовет меня к суду в здешний трибунал».

Агент в рясе оказался для посла безнадежен. Зато другой агент Симолина из числа депутатов Национального собрания Гиллерми за соответствующую мзду продолжал слежку за Роммом и Строгановым и в одном из доносов сообщил, что Ромм внушает своему ученику мысль о необходимости революции в России, и подтвердил это письмом своего родственника. На доносе, попавшем Екатерине в руки, была наложена «высочайшая» резолюция: «Покажите Строганову дабы знал как и чему сына его готовят».

И опять в этой переписке посла Симолина ни слова о Воронихине, находившемся вне подозрения на положении отчасти слуги Павла Очера и в большей части вдумчивого ученика, усиленно изучавшего зодчество и занимавшегося живописью, не теряя даром ни одного часа.

Однако недолго пришлось в ту осень 1790 года находиться Воронихину в Оверне. В скором времени из Петербурга в Париж приехал посланный графом Строгановым двоюродный брат Павла – Николай Новосильцев. Во исполнение воли монаршей, по требованию старого графа был вызван из Оверни его сын Павел, а, следовательно, вместе с ним и Андрей Воронихин.

Пришла, наконец, пора окончательной разлуки друзей.

Воронихин с грустью упаковывал свои чертежи и рисунки, среди которых было много незаконченных. Павел, не скрывая слез, целовал высокий лоб учителя.

– Прости, друг, за все прости и знай – ты был и всегда будешь любим мною и Андре…

Глаза Ромма увлажнялись, голос его дрожал, когда он пытался говорить в эти последние часы перед отъездом питомцев. За долгие годы их обучения, во многих путешествиях по России и Европе он подружился с ними бескорыстно и навек. Чтобы отвлечь внимание Павла и Воронихина от Ромма, Новосильцев пытался рассказывать что-то им о Петербурге, но его и не слушали и ни о чем не расспрашивали. Тогда он сказал, обращаясь к Воронихину:

– Андре, знаете ли вы, что скончался ваш батюшка?

– Который? – спросил Воронихин. – Если барон, то об этом я наслышан. Если же названый крестный отец Никифор из Усолья, то этот, надо полагать, крепок и проживет еще долго. Да и едва ли весть о смерти Никифора дойдет до Парижа…

Пробовал Новосильцев в присутствии молодых людей завести разговор с Жильбером, поговорить об опасности избранного им пути.

– Эх, Ромм, Ромм, не ведали мы в Петербурге, что из строгановского гувернера вылупится столь хищная птица, ярый якобинец, бунтарь над бунтарями. Скажите мне, Ромм, я хоть «порадую» старого графа, какой чин, что за титул у вас в Республиканском собрании, кто вы такой? Не полагаются ли вам эполеты или золотая шейная цепь?

– Неуместны ваши шутки, господин Новосильцев, – отвечал ему Ромм. – Титул у меня незаметный, но труд мой суров и нелегок. Я, сударь, всего лишь – дворник! Да, я дворник Французской революции. Народ вручил мне не скипетр, не державу, какие у вас в России вручают царям, и даже не маршальский жезл. Народ мне дал в руки метлу и сказал: «Всякую лестницу должно мести сверху, правительственную – тем более!..» Что ж, почетное дело выполнять волю народа. Вот я и моим друзьям, моим ученикам говорю: будьте всегда с народом. Пусть простой народ груб, беден знаниями, зато он имеет чистую душу. У аристократов же, пресыщенных жизнью, нет ни малейших внутренних достоинств, одна лишь внешняя оболочка…

Новосильцев, перебивая, сказал:

– Да-а, Ромм, вы превзошли все ожидания старого графа. Несчастный Александр Сергеевич, кому доверил он воспитание сына!.. Нет, ни минуты нельзя оставаться более во Франции. Прощайте, Ромм! Дорога в Россию вам закрыта.

– Знаю… Прощайте, дорогие мои Попо и Андре… Счастливою пути. Что пожелаете вы мне, друзья?

– Дорогой Ромм, я прошу вас, как старого друга и как деятеля новой власти: есть в Париже знаменитый архитектор Леду, он строит городские заставы. Найдите ему работу, достойную его таланта. А вам, гражданин Ромм, желаю успехов. Стройте новую Францию так, чтобы народу было хорошо!.. – и Воронихин трижды расцеловался с Роммом.

– А я желаю, – воскликнул весь в слезах Павел Строганов, – чтобы вам, мой учитель, всегда была свободная дорога в Россию. И чтобы вы стали послом в России от республиканского правительства!.. Да здравствует свободная Франция! Смерть тиранам!.. До свиданья, друг!..