Он не был трусом, но не желал очутиться в позорном плену и потому устремился вслед за Магроком к потайной бухте, где стояли быстрокрылые лембы. Оставшись без предводителя, солдаты бросали оружие. В гавани сходили на берег все новые отряды римлян.
К вечеру того же дня пиратские лембы ткнулись в берег в заранее условленном месте. Здесь уже ждали кони и провожатые. Сердечно простившись с пиратами, Деметрий отправился на восток – к Филиппу, царю македонян, а лембы вновь вышли в море. Их война еще не была завершена…
3.7
В год воды и коня владыка Тянься отправился к морю Ланье.
Это было величественное шествие, доселе невиданное черноголовыми. Впереди скакали быстрые всадники, лучший из полков дацзяна Мэн Тяня. Затем шли воины с большими роговыми луками. Следом в окружении ланчжунов, вооруженных арбалетами, мечами и секирами-мао, двигался сам император, сопровождаемый свитой. Ши-хуан восседал на великолепной золоченой колеснице, запряженной четверкой лошадей, потеюших кровью[46] – лучших вороных коней, которых только можно сыскать в Поднебесной. Он был облачен в священные одежды цветов сюнь и сюань, а голову венчала корона, украшенная солнечным камнем и яшмой. За императором следовали его верные слуги – какие в повозках, какие и конно: все эти лехоу, луньхоу, советники, удафу. Здесь же были и прекрасные наложницы – числом не менее тридцати. Для каждого дня полагалась своя женщина, если конечно Ши-хуан желал ее. Еще здесь шли слуги, повара, конюшие, постельничие и прочий сброд, услужающий Тянь-цзы. Закрывал шествие еще один отряд лучников – нелишняя предосторожность против лихих людей, какие изредка попадались в завоеванных, но не усмиренных до конца землях.
На ночь процессия останавливалась на просторном холме, посреди которого ставили златотканный шатер для Ши-хуана, а вокруг – шатры поскромнее для приближенных и слуг. Холм окружали две шеренги воинов – под такой охраной Величайший мог почивать, не опасаясь за жизнь.
Но сон повелителя Поднебесной был некрепок. Ши-хуана мучили кошмары: приходящие в грезах люди с черными лицами, чудовища и сама Смерть, посещавшая властелина в облике стройной девы с голубыми глазами и золотистым сиянием вокруг головы. Она была прекрасна, эта дева, но Ши-хуан не сомневался, что она – Смерть. Он вскрикивал и просыпался, а после долго не мог уснуть. Когда же на рассвете сон снисходил до мук отчаявшегося человека, уже перекликались слуги и пора было собираться в путь. В шатер, сгибаясь к самой земле, входили евнухи с водой, притираниями и одеждой, и император со стоном поднимался со скомканного покрывала. Ему омывали лицо, какое потом густо натирали лечебными мазями и подкрашивали. Затем самые близкие из слуг во главе с Чжао Гао, чье безбородое и безусое лицо вечно лучилось льстивой улыбкой, облачали повелителя в штаны и мягкие башмаки. Тщедушное тело закутывали в мягкий, словно пух шелковый халат, поверх которого одевали украшенную магическими символами кофту, а снизу подпоясывали плахтой, украшенной черными журавлями.[47] К плахте прицепляли ножны с легким, но острым, подобно солнечному лучу, мечом, на голову водружали золоченую шапку-корону с ниспадавшими на лицо жемчужными дождинками. Все это отнимало немало времени, но, наконец, император являлся пред слугами, с нетерпением его ожидавшими. Под приветственные крики он взбирался на колесницу, и процессия двигалась в путь. Порой император сажал подле ног одного из ближайших советников: Ван Ли, Чжао Гао или многоумного Ли Сы. Тогда он занимал себя неспешной беседой.
К. полудню кортеж останавливался для обеда в заранее назначенном месте, где уже были раскинуты скатерти, полные сытных яств, приготовленных выехавшими затемно поварами из припасов, доставленных тунами местности, где останавливался Ши-хуан. Император долго и обильно обедал, вкушая говядину и телятину в ароматном вине, рубленую свинину и зайчатину, утку и небольших певчих птичек. Случалось, на стол подавали местную рыбу, Тянь-цзы непременно отведывал ее, ибо любил все новое, неизведанное. Если пища приходилась по вкусу, он милостиво принимал туна, а то и представал перед собравшимися поглазеть на диковинное для них зрелище крестьянами и батраками. Потом он предавался послеобеденному отдыху, подремывая или слушая песни придворных певцов, среди которых особенно выделял Гао Цзянь-ли. друга и собутыльника небезызвестного убийцы Цзин Кэ. После смерти приятеля Гао Цзянь-ли скрылся, но когда царство Янь пало к ногам Ши-хуана, певца опознали на рынке и в путах приволокли к повелителю. Император щедро отблагодарил верных слуг, а Гао Цзянь-ли приказал ослепить. Тот помнил лицо Цзин Кэ, которое велено было забыть. Слишком большая роскошь – помнить лицо того, кто осмелился поднять руку на повелителя Поднебесной! Палачи выжгли Гао Цзянь-ли глаза, несчастный стал личным певцом Ши-хуана. Он неплохо играл на цитре, имел недурной голос и мог слагать песни, но главное – Гао Цзянь-ли напоминал императору об одержанной им, императором когда-то победе. Тогда Ши-хуан в который раз провел смерть, и это была большая победа!
Так вот, после обеда Ши-хуан слушал песни Гао Цзянь-ли иль наслаждался танцами юных наложниц, пережидая жару, какая едва выносима летом под сводом Поднебесной, затем, когда эта жара немного спадала, император продолжал путь, двигаясь до тех пор, пока не достигал очередного холма, где уже виднелись разбитые заблаговременно шатры. И так изо дня вдень.
Шаг за шагом, день за днем Ши-хуан осматривал бесконечные пределы своей державы, поражаясь ее протяженности и изобильности. Он видел бескрайние поля риса, пшеницы и проса, благоухающие сады, осматривал многолюдные и богатые города.
Порой он останавливался, чтоб принести жертвы богам, порой даже сворачивал в сторону, чтоб посетить места, этим богам особенно угодные.
Он поднялся на священную гору Ишань, где принес жертвы предкам. Затем Ши-хуан пожелал взойти на еще более священную гору Тайшань, место, где скрывался вход в Хуанцюань, обитель мертвых. Здесь, прознав о приезде императора, собрались мудрецы-жучжэ из бывших царств Ци и Лу. Желая продемонстрировать ученость и заслужить награду, они наперебой советовали властелину Цинь быть осторожным в общении со священной горой. Они призывали императора подняться на гору пешком, а если уж на колеснице, то непременно обмотав колеса травой. Ши-хуан терпеливо выслушал этот бред и приказал прогнать жучжэ прочь. Они слишком много о себе мнили, эти умники. Слишком много!
Потом он въехал на гору по специально расчищенной для колесниц дороге и принес жертвы Земле и Небу. Когда ж император начал спускаться с горы, поднялся ураган. Дорогие одежды владыки и свиты порвало ветром и забрызгало дождем. Жучжэ тихонько злорадствовали, а император улыбался сквозь зубы, зубами стискивая ненависть. Он не желал сейчас ссориться с жучжэ, ибо и в их словах порой звучала истина, а истина нужна была Ши-хуану, чтобы достигнуть бессмертия.
– Я хочу жить вечно! Ведь я первый, первый среди всех! И я хочу быть первым, кого минует смерть! – бормотал властитель Цинь, унимая злобную дрожь в руках.
Он отпустил жучжэ и даже наградил многих из них, а сам продолжил путь. Царский караван шел не день и не два, миновав множество новых земель. Поля становились все зеленей и обильней. А на смену садам и небольшим рощам пришли густые заросли диких деревьев, в каких по ночам грозно рычали тигры и выли шакалы.
Наконец проводники вывели на предельный край земли. Это был узкий мыс, вдающийся в самое сердце моря Ланье. Именно этот мыс первым во всей Тянься встречал восход Тай-ян. Именно отсюда по слухам можно узреть в ясную погоду крытые чистым золотом вершины священных гор.
Здесь императора встретили слуги из бывшего царства Ци. Восемь сановников в дорогих парадных одеждах распростерлись на кошме, постеленной под ноги Ши-хуана. Тот, скрывая свое нетерпение, выждал паузу, положенную по этикету, потом щелкнул пальцами. Один из вельмож, пожалованный титулом чжухоу, подполз к ногам стоящих перед троном ланчжунов. Лицо его выражало покорность, умиление и восторг от созерцания светлого лика владыки. Повелитель Поднебесной привык видеть перед собой подобные лица.
46
Лошади, потеющие кровью – крупные кони из Ферганы, чрезвычайно высоко ценившиеся в Китае. Ценившиеся настолько, что китайцы специально совершали походы в Фергану, не считаясь ни с какими потерями. Так, в 110 году до н. э. в Фергану отправилась 60-тысячная армия, до Ферганы добрались 30 тысяч воинов, назад вернулись 10 тысяч. Поход был сочтен удачным, ибо в Китай была доставлена тысяча лошадей.
47
Черный журавль – символ бессмертия.