Джек проделывал это раз за разом, уходя безнаказанным, но никому не мог рассказать о своих похождениях.
Он сидел у стойки бара, слушал, как коммивояжеры хвастают перед девчонками: «Знаешь, сколько компьютеров я продал в прошлом месяце?» – а у него в активе всего-то и было, что спрашивать: «Не снимались ли мы с вами вместе в рекламе в прошлом году?» Иногда он прикидывался, будто учит английский, и принимался говорить с французским прононсом.
Этот акцент он испробовал на Хелен, как только увидел ее впервые в баре «У Рузвельта» и вмиг был очарован ее изысканным профилем, длинными, изящно скрещенными ногами, которых почти не скрывала зеленая мини-юбка. Он сказал ей тогда, что приехал «из Пари», а она в ответ: «Это где-то возле Морган-Сити?»
Хелен признала, что такой подходец тоже недурен, в нем есть что-то свежее, но ведь долго притворяться парижанином он не может, верно? Неужто его жизнь так скучна, что приходится воображать себя кем-то другим?
Он сказал ей (уже безо всякого французского акцента), что у нее самый прекрасный носик и глаза (он решил на всякий случай упомянуть глаза), какие ему доводилось когда-либо видеть. Что же касается его профессии, то она отнюдь не так занудна.
– Чем же ты занимаешься?
– Попробуй угадать.
– Ты живешь в этом городе?
– Точно.
– У тебя денег много?
– Хватает.
– Продаешь наркотики.
– Нет, я ничего не продаю.
– Что-то покупаешь?
– И не покупаю.
– Воруешь?
– Точно.
Она запнулась на миг. Потом спросила:
– Что ты воруешь?
– Угадай.
– Машины?
– Нет.
– Драгоценности?
– Точно.
– Ну, еще бы, – усмехнулась она. Потом сказала: – Нет, правда? Не дури. – А потом: – И что же ты с ними делаешь?
– Продаю их одному парню примерно за четверть настоящей цены.
– Не знаю, верить тебе или нет, – растерялась она. Теперь она говорила иначе, негромким, грудным голосом.
Джек слегка повернулся на стуле, оглядел бар и снова заговорил с Хелен:
– Ты завтра занята?
– Я работаю на одного юриста.
– Загляни сюда во время ланча. Я живу в шестьсот десятом номере.
– А если не проголодаюсь?
– Видишь ту даму в прозрачном синем платье?
– Это шифон.
– А муж в смокинге.
– Ну так что?
– Видишь ее кольцо?
На следующей день, примерно в 1.15, в тихом гостиничном номере, куда едва проникал отдаленный гул улицы, Хелен поудобнее устроила свою голову на подушке и сказала ему:
– Кажется, я влюбилась в тебя, Жак.
Бадди Джаннет учил его: «Всегда одевайся получше и пользуйся только лифтом. Если кто-нибудь наткнется на тебя на лестнице, он тебя запомнит, потому что обычно по лестнице никто не ходит, а в лифте ты едешь нос к носу с другими людьми, но они тебя в упор не замечают».
Итак, Джек, нарядившись в свой синий костюм, предназначенный для похорон, поднялся в пустом лифте на пятый этаж отеля «Сент-Луис» и свернул в нишу, где располагался 501-й номер, укрытый от взглядов людей, выпивавших во внутреннем дворике. Подойдя к двери, Джек трижды постучал, подождал – если постоялец все-таки дома, пусть лучше откроет, – а потом достал ключ и отпер замок.
Полковник нигде не выключал свет, даже в ванной. Малыш доложил Рою, что в семь вечера он звонил в номер, чтобы узнать, можно ли забрать оттуда столик, и на звонок никто не ответил. Однако в полшестого, когда Малыш доставлял в номер шампанское, крепкие напитки и закуски, полковник сидел там с двумя латиносами, а при Малыше явились еще две белые девки, на вид – проститутки.
В гостиной остались следы пирушки: пустые бутылки, стаканы, поднос с недоеденными гренками и крохотными бутербродиками, фаршированные яйца, растаявшие кубики льда в миске и обглоданные хвосты креветок. Хвосты креветок валялись повсюду, в том числе и в пепельницах, салфетки были сброшены на пол, на ковре виднелись мокрые пятна от пролитого вина. На журнальном столике лежали письма, адресованные полковнику Дагоберто Годою, отель «Сент-Луис», обратный адрес – Тегусигальпа, Гондурас. Надписаны конверты были по-испански. Направляясь к столику с телефоном, Джек мельком увидел в зеркале свое отражение и почему-то вспомнил, как получал от отца письма с гондурасскими марками, отклеивал марки над паром и вкладывал их в альбом. Около телефона он ничего не нашел, одни только хвосты от креветок.
По сравнению с тем, что испытываешь, прокрадываясь ночью в номер, где спят люди, где слышно их дыхание, сопение, разнообразные переливы храпа, дневная разведка казалась пикником, детской забавой.
Хелен он рассказывал:
– Женщины храпят не хуже мужчин. Ты не знала? Я провел специальное исследование. Они храпят негромко, но зато каждая по-своему. Одни «пш-пш-пш», словно чихают, другие выдыхают «пис-с-с, пис-с-с».
– Потрясающе! – вздохнула Хелен, и ее глаза засияли. Она глядела на него, опираясь подбородком на руку, и на пальце у нее сияло кольцо с голубым сапфиром. Джек сказал Хелен, что только ей и Бадди Джаннету известно, чем он занимается. В ответ она чуть смущенно повела плечом – ей понравилась роль посвященной. Еще Джек сказал, что сразу же понял, как только заговорил с ней в ту ночь: ей он расскажет обо всем. Хелен ответила, что она тоже сразу поняла: в нем есть что-то особенное, мистическое.
– Кошмар, да? – сказала она. – Страшно ведь, наверное?
Джек согласился, что порой бывает страшно, когда в комнате совсем тихо и он представляет себе, как те двое лежат в темноте, прислушиваясь. Тут она и говорит:
– Так вот почему ты этим занимаешься? Потому что страшно?
Он сказал, что сам не вполне понимает, почему он этим занимается. Иногда ему кажется, что он не стал бы этим заниматься, если б в свое время попал во Вьетнам. Что тут странного? В первый год его не пропустила медкомиссия – он только что перенес мононуклеоз, а больше повесток не присылали. Джек сказал Хелен, что порой, когда он уже выходил из номера с набитой сумкой (он брал на дело дорожную сумку с наклейками авиакомпаний), прикрывал за собой дверь и останавливался на площадке, ожидая лифта, его охватывал страх посильнее, чем в самой комнате. Зато какое облегчение, когда вернешься в свой номер и запрешься в нем или, если он не останавливался в гостинице, когда выйдешь на улицу. Господи, как хорошо! Хелен сказала: как он рассказывает, забываешь, что речь идет о воровстве! Джек ответил: надо же и прибыль какую-то из этого извлекать, не рисковать же задницей только ради острых ощущений. С другой стороны, вряд ли он занялся бы таким делом, если бы это не щекотало ему нервы. Тут было нечто большее, чем вульгарный грабеж, преступное обогащение.
– Что, очень глупо звучит? – спросил он Хелен, а та ответила:
– Я хотела бы как-нибудь пойти с тобой. Один-единственный разочек.
Она обрабатывала его несколько недель, пока он не сдался. Потом у него было почти три года, чтобы подумать над тем, как он мог свалять такого дурака. Он рассказал эту историю Рою, и тот вынес приговор:
– Поделом ты сел. Надо же быть таким идиотом!
В три часа ночи они проникли в «люкс» и, едва вошли в гостиную, Хелен на что-то наткнулась, и, господи помилуй, она захихикала, из спальни хозяин окликнул их:
– Кто там? – и включил свет.
Они помчались с пятнадцатого этажа вниз по лестнице, на этот раз лифта дожидаться было некогда, а в холле их встретила охрана. Джек сначала невинно раскрыл глаза:
– Что такое? – напустил на себя удивленный вид: Да вы не за тех нас приняли, – потом изобразил возмущение: – Мы живем в этом отеле!
Но хозяин «люкса», закутавшийся в купальный халат, подтвердил:
– Я уверен, это они.
Джек посулил охранникам, что его адвокат задаст им жару, однако единственным адвокатом, принявшим участие в этой истории, оказался тот юрист, на которого работала Хелен, – он специализировался на разводах и понятия не имел, как надо торговаться с прокурором, когда речь идет об уголовном преступлении. И все же ему понадобилось вмешаться и предложить следствию сделку: Хелен освобождается от наказания в обмен на свидетельские показания. Хелен, на радость копам и окружному прокурору, засвидетельствовала, что Джек побывал в том люксе. Те получили ордер на обыск и обнаружили набор пожарных ключей и бумажник из крокодиловой кожи с вытисненными на нем инициалами Р. Д. Б. – Джек стащил его несколько месяцев назад и оставил валяться в кладовке, совершенно о нем позабыл. Следователь постарался повесить на Джека тридцать ограблений, случившихся за последние два года, так что призванный Джеком на помощь адвокат с Броуд-стрит в свою очередь заключил сделку: Джек сознавался в тридцати ограблениях, чтобы полицейские могли закрыть эти дела, а на суде ему предъявлялось обвинение лишь в одном незаконном проникновении. Приговор – пять лет общего режима, досрочное освобождение через три года при хорошем поведении. А Хелен? Она сказала: