– Мы им только докучали, вы и сами знаете.
– Но вы ведь беспокоитесь… о Каролине.
– С ней ничего не случится. Эти люди и пальцем ее не тронут. Они ненавидят только тех, кого считают иностранцами, а значит, не такими, как они. Мы с вами не такие. Мы – чужие в чужой стране, и нам следует утешать и поддерживать друг друга. – Фермор взял и поцеловал ее руку. – Умоляю, улыбнитесь. Мне так нравится, когда вы радуетесь жизни. Ну же! Мы спасены! Так будем радоваться!
– Простите. Я боюсь, что эти люди плохо обойдутся с Каролиной.
– Почему же? Каролина в полной безопасности и только рада, что мы оттуда уехали. Останься мы там… дело приняло бы очень неприятный оборот. А Каролина не любит попадать в трудное положение. Давайте лучше поищем таверну. Поехали?
– Нет. Мы должны вернуться.
– Что?! Вернуться к этим вопящим хулиганам?! Между прочим, вы меня даже не поблагодарили. А это, как вы знаете, полагается по обычаю. Особенно когда вам спасают жизнь.
– Я вам так благодарна!
– Вы действительно мне благодарны?
– Боюсь, я навлекла на вас большие неприятности.
– Неприятности и вы неразделимы, Мелисанда. Придя в этот мир, вы тем самым уже дали повод для неприятностей. Поэтому одной меньше, одной больше – разницы нет.
– Полагаю, вы шутите? Нам нужно попробовать найти остальных, я уверена.
– Вам этого не хватает для полного счастья?
– Да, конечно.
– Я, как всегда, к вашим услугам. Поехали.
– Это та дорога, что нам нужна?
– Та самая.
Они поехали дальше, но через некоторое время Мелисанда переспросила:
– Вы уверены, что мы не сбились с пути?
– Уверен, – снова успокоил ее Фермор.
Туман, наконец, рассеялся, и Мелисанда увидела, что вокруг расстилаются болота – на вереске блестели капельки влаги, мелкие ручейки обегали камни. Серые пики холмов напомнили ей о бедняжке Анне Квелле, поскольку походили на измученных существ.
– Я так давно хотел поговорить с вами наедине, – сказал Фермор.
– И о чем вы хотели поговорить?
– Я думал, вы догадываетесь. Должны были догадаться. С тех пор как встретил вас, я все время хотел стать вашим… другом.
– Вы очень добры. Спасибо за дружеское отношение ко мне.
– Я буду еще добрее. Стану вам самым лучшим другом. Не подъехать ли нам вон туда, чтобы дать лошадям отдых?
– А что, они действительно нуждаются в отдыхе? Их напоили и накормили на постоялом дворе, где нас угощали пирожками. Нет, нам нужно поскорее вернуться в Тревеннинг. Каролина будет тревожиться, не застав нас там, когда вернется.
– Но я хочу поговорить с вами, а на ходу говорить не слишком удобно.
– Тогда, может быть, мы поговорим в другой раз?
– Да, но, видите ли, слишком трудно улучить момент, чтобы поговорить наедине. А здесь как раз нет никого. Посмотрите. Вы и я… мы здесь одни. Может, такого случая нам больше не представится.
Фермор подъехал к Мелисанде и, неожиданно схватив ее, притянул к себе и страстно поцеловал. Конь Мелисанды испугался, шарахнулся в сторону, и она высвободилась из объятий Фермора.
– Пожалуйста, не надо! Я хочу немедленно вернуться домой! Такое не должно повториться! По-моему, мы сбились с пути.
– Мы-то с вами идем по нужной дорожке, Мелисанда. Какое нам дело до других… путей?
– Я вас не понимаю.
– Все вы прекрасно понимаете! Я-то считал вас правдивой молодой леди!
– Я не верю своим ушам… Вы хотите сказать, что я…
– А как вы думаете? Почему бы нет? Вы, должно быть, знаете, что чертовски привлекательны?
Мелисанду охватила нервная дрожь. Она хотела ненавидеть Фермора, ведь он причиняет боль Каролине. И все-таки возненавидеть его была не в силах. Она не думала о том, как жестоко он поступает с Каролиной, о его безразличии к страданиям других людей. Но его грустная баллада о дочке мельника, которую он пел по дороге, и веселая песенка о цыганах и посрамленном графе никак не шли у нее из головы. Мелисанда думала только о том, как сверкали его голубые глаза, когда он схватил ее лошадь под уздцы и стал прокладывать путь через толпу.
– Милая малышка Мелисанда, – произнес тем временем Фермор, снова пытаясь обнять ее за плечи.
Девушка попыталась отстраниться от него, Фермор рассмеялся, и этот неожиданный смех обезоружил ее.
– Что за нелепое положение! – воскликнул он. – Чтоб мне провалиться! Никогда прежде не попадал в столь нелепую ситуацию… и никогда так долго не оставался в вертикальном положении. Что, если я спешусь? Наверняка вы умчитесь от меня галопом, оставив меня стоять тут в полном недоумении. А может, стоит попробовать? Не помочь ли и вам спешиться? Не отнести ли вас на травку, вон там, в зарослях папоротника, будет подходящее для нас ложе.
– Вы говорите слишком быстро. Я вас не понимаю.
– Не притворяйтесь, что плохо знаете английский. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Вы любите меня, а я люблю вас. Так зачем противиться? Жизнь слишком сложна, чтобы оспаривать очевидное.
– Очевидное?
– Милая моя Мелисанда, разве вы сможете скрывать свои чувства дольше, чем я?
– А как же Каролина?
– Я позабочусь о Каролине.
– Как? Причинив ей боль, как дочке мельника? А что, если она?..
– Это не песня, это жизнь. И Каролина – не дочка мельника. В противном случае я бы не был с ней обручен. Если Каролине станет известно, что я вас люблю… Да, впрочем, откуда? Мы с вами не настолько глупы, чтобы попасть в нелепое положение. Можете быть спокойны – труп Каролины не найдут в холодных водах реки. Каролина понимает, что мы с ней должны пожениться исключительно ради наших семей, ради нашего будущего. А что касается нашей с вами любви… это совсем другое дело.
Мелисанда отъехала от него подальше, ее зеленые глаза негодующе блеснули..!
– Думаю, вы безнравственный человек.
– Еще чего! Вряд ли вы полюбили бы меня, будь я ангелом.
«Я должна бежать от него как можно быстрее, – подумала Мелисанда. – Он – мерзавец. Он – именно такой мужчина, о котором думали сестры Тереза, Эмилия и Евгения, никогда не поднимая глаза на мужчин. Лучше бы и мне не смотреть ему в лицо…»
Вдруг ей пришла в голову мысль о девушке, которую когда-то давно замуровали в монастырской стене. «Неужели тот человек, которого любила монахиня, был таким же, как Фермор? – спросила себя Мелисанда. – Да, вероятно, именно таким».
Мелисанда поспешно развернула коня и поскакала по дороге, которой они приехали сюда.
Она слышала, что Фермор скачет следом за ней, и пустила лошадь в галоп.
– Мелисанда! Дуреха! Сумасшедшая! Остановитесь! Вы что, хотите свернуть себе шею?
– Надеюсь, вы сломаете свою! – бросила она через плечо. – Это будет благо… для Каролины… и для меня тоже.
– Я-то себе шею не сверну! Я хорошо умею ездить верхом.
Вскоре он догнал Мелисанду, схватил ее коня за уздечку и заставил скакать медленнее.
– Ну вот, видите, вам от меня не сбежать. Никогда, Мелисанда. О, сначала вы станете строить из себя недотрогу. Будете говорить: «Изыди, Сатана! Я добродетельная молодая женщина с высокими идеалами. Я воспитывалась в монастыре и мыслю готовыми категориями». Но вы уверены, что эти категории неизменны, Мелисанда? Вы уверены в собственной добродетели?
– Уверена в одном: я вас презираю. Вы знали, что мы едем не по той дороге, и намеренно завезли меня сюда. А Каролину мне жаль.
– Ложь! Вы ей завидуете.
– Завидую?! Уж не из-за того ли, что она выйдет за вас замуж?
– Конечно же, завидуете, моя дорогая. Минуту назад, пока вы все еще мыслили монастырскими категориями и считали, что я намерен разорвать помолвку с Каролиной и жениться на вас, вы не сумели скрыть своего удовольствия. Но подождем… подождем, пока вы научитесь мыслить свободно, пока научитесь быть честной с самой собой.
– И это вы… говорите о чести! Вы… кто подстроил все это! Кто привез меня в уединенное место?
– А кто все начал? За кем гналась разъяренная толпа? Неужели вы не понимаете, что, не будь меня, вас бы уже давно приковали цепью к той сумасшедшей?