– Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь.
– Чего ты боишься?
– Что вы уйдете – и она станет прежней.
Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял.
– А с чего ты взяла, что я уйду? – спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь! – Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка… – Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного молчания Александру Павловичу было еще труднее.
– Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя, – он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно. – Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг… – Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии – вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И, похоже, верила, как он и просил. – Самое трудное – сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров – ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала… И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит… Ты другая… К счастью…
– Вы уйдете… – упрямо повторила Наташа.
– Ну при чем здесь я? – почти кричал Александр Павлович. – Я – ничто, никто, я для нее – трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я – все равно началось бы…
– Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли…
И тогда Александр Павлович – кто, кто его за руку дернул?! – решился. Выхватил из кармана «портсигар», нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика.
– Смотри, Наташа…
– Что это?
– Помнишь то чудо в цирке?
– Когда зал ожил?
– Да-да! Там был прибор «короля магов». А этот – мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал!
Наташа протянула руку к «портсигару», осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: «берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую…» К случаю цитатка подходила…
– Фонарик?
– Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел… – он добавил: – Как ты хотела.
– И это – все?! – В Наташином голосе был ужас.
– Все! Все! – Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!..
– Включить… – Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок «портсигара».
– Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь – включишь.
– А по какому принципу он работает?
Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла…
– Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама… Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь… Вдруг осознал: требуется чудо, – он невольно повторил слова Гранта, – и я его сотворил.
– А если сломается?
– Он никогда не сломается, не беспокойся…
Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а, видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел.
– Прощай! – И он, не оглядываясь, боясь, что Наташа окликнет его, побежал через двор, выскочил из ворот на улицу, увидел зеленый огонек: – Такси! – хлопнул дверцей: – На Войковскую, к плотине…
Закрыл глаза. Сердце стучало как бешеное: вот-вот выскочит. И никогда, никогда еще не было ему так больно и скверно. Никогда в жизни он не мучился так оттого, что всего-навсего – ну пустяк же, привычное дело! – обманул женщину.
7
Но боль прошла, потому что никогда ничего у Александра Павловича долго не болело. Разве что поясница: но это профессиональный недуг, результат цирковых сквозняков; да, кстати, он, этот недуг, о себе тоже давно не напоминал.
А если что и осталось, так ощущение брезгливого недовольства самим собой: разнюнился, как юнец. Решено, эмоции побоку. Стоит вспомнить к случаю недавние слова Валерии о том, что у нее эмоций и неприятностей на службе – во как хватает! У Александра Павловича – тоже, и лишние, «сердечные», – совсем ни к чему.
А девочку он успокоил, дал ей могучую техническую игрушку – пусть сама пользуется. Александр Павлович в этих играх больше не участвует: слишком далеко, кажется, дело зашло…
И все было бы распрекрасно – не в первый раз Александр Павлович с дамами сердца, как говорится, «завязывал», оставаясь с ними между тем в наидобрейших дружеских отношениях: гордился он этим своим дипломатическим свойством, но ближе к вечеру, когда Александр Павлович отдыхал, морально готовясь к нудному ночному прогону, явилась Валерия. Явилась без звонка, как ни в чем не бывало, ничему не удивляясь. Только спросила:
– Куда ты исчез?
Александр Павлович неожиданных визитов не любил, вообще сюрпризов не терпел, считал, что лишь тот сюрприз хорош, о котором заранее известно. Но виду не подал, усадил Валерию в кресло, кофе принес: как раз перед ее приходом заварил.
– Дела, Лер… До премьеры времени – с гулькин нос. И ничего не готово, хоть плачь.
– Плачешь?
– Рыдаю.
– Могу платочек ссудить.
– Давно запасся…
Александр Павлович прекрасно понимал, что бессмысленный этот разговор всего лишь прелюдия к чему-то более серьезному, ради чего и пришла Валерия, пришла, не позвонив, не сговорившись заранее, как всегда у них делалось, потому что, вестимо дело, уяснила: позвони она – и Александр Павлович тысячу причин найдет, чтобы встреча не состоялась. Умная женщина, дочь – в нее…