2
Даже последний день жизни человека состоит из вполне банальных вещей. Спускаться пешком с третьего этажа мне было лень, и я вызвал лифт. В нем, в отличие от «Клюни» или «Феникса», пахло не дезодорантом, а сопровождающей жизнь богатых особой смесью ароматов дорогих духов, мужского одеколона, трубочного табака, недавно купленных кожаных чемоданов и свежемолотого кофе.
Этот, последний, запах усилился, когда двери распахнулись на первом этаже. Завтракать можно было и в холле, и я закрутил головой, высматривая свободный столик.
С дивана в дальнем углу мне махала рукой какая-то блондинка. Мне? Я обернулся, чтобы убедиться, что за моей спиной никого не было.
– Идите сюда! – крикнула незнакомка по-английски.
Я пригляделся: это была вчерашняя дама из паба, любительница горького, но в меру, и эту меру еще не установившая. Она сидела на кожаном диване с разбросанными по нему – для домашнего уюта – подушками экзотических расцветок. Кресло справа от столика было свободным.
– Составите мне компанию?
Дама – я говорил, это по всему была дама, хотя и молодая – приветливо улыбалась. Она делала это не только губами, но и глазами, и всем своим видом. Эффект был неотразимым.
– Вы боитесь, что официант не догадается сам вылить в кофе сливки и положить туда сахар? – спросил я, усаживаясь.
– М-м, да вы злюка! – засмеялась дама. – А с виду не скажешь! Нет, я заказала зеленый чай – без молока, без сахара, без мяты и без… С чем там его еще можно пить?
– С дробленым жареным ячменем и прогорклым буйволиным маслом!
– Что, такое бывает?
– Я пробовал – в Тибете!
– Бр-р, я бы не рискнула!
– Вы вчера и не так рискнули!
– Ха-ха! Элизабет Барретт, Лиз! – протянула мне руку дама.
Для рукопожатия, не для поцелуя, как сделала бы какая-нибудь смешная жеманница.
Я на секунду взял ее руку в свою. Пальцы были длинные, тонкие, холеные, но без следов какого-либо, даже прозрачного, лака на ногтях.
– Франсиско Аррайя, Пако. Я не встаю, чтобы от смущения не перевернуть стол.
Лиз снова засмеялась. Смех у нее был звонкий, заливистый, заразительно беспечный.
– Вы же не думаете, что я с вами заигрываю?
– Конечно, нет! Вам просто скучно!
– У вас великолепная память!
Я подумал, что зря назвал Лиз свое постоянное имя. Но мы сидели в гостинице, в которой я именно под ним и зарегистрировался.
Официант как раз нес ее поднос. Я тоже был бы не против зеленого чая, но, чтобы проявить свою индивидуальность, заказал черный – с молоком и сахаром.
Я хочу спросить сейчас самого неискушенного человека – неискушенного и в женско-мужских отношениях и особенно в шпионских играх. Бывают такие совпадения? А? Бывают?
Вот эта восхитительная, очень сексуальная, умная и занятная молодая женщина обращает на себя внимание офицера спецслужб, осуществляющего секретную операцию. Обращает раз – в пабе, где они якобы случайно оказываются вместе. Увы! – агент слишком занят работой и продолжить знакомство не стремится. Однако по удивительному совпадению эта женщина, оказывается, остановилась в той же гостинице, что и он. И там, поскольку они уже почти что знакомы, без труда обращает на себя внимание агента второй раз. Только сейчас у нее есть, по крайней мере, минут двадцать, чтобы закрепить успех. Ведь перед такой устоять трудно, практически невозможно!
Паранойя? Всё совсем не так? Хорошо, давайте теперь послушаем вас! Значит, эта Лиз Барретт приехала погулять по пустынному по случаю лета Парижу и остановилась в отеле «Де Бюси». Она прогуливается по окрестностям и в жаркий день останавливается утолить жажду в одном из пабов на набережной Сены – который, заметьте, минутах в семи-восьми ходьбы от ее гостиницы. У нее возникает затруднение с официантом, не говорящим по-английски, и она с радостью пользуется любезностью сидящего рядом американца. По чистому совпадению, этот американец, как на следующий день выясняется, остановился в том же отеле. Увидев его в холле, Лиз Барретт радуется знакомому лицу и тому, что ей не придется завтракать в одиночестве. Вот и всё! Да, вот еще по поводу «Де Бюси»: она точно так же может предполагать, что это американец выследил, где она живет, и поселился в той же гостинице. Ведь можно и так всё представить?
Так-то оно так, но жизнь уже отвесила мне достаточно подзатыльников, чтобы я научился отличать правду от ее подобия. Таких случайностей не бывает!
Мне надо было поскорее закончить завтрак и убираться по своим делам. Это ведь и в самом деле был мой последний свободный день в свободном мире. Мне надо было сегодня: а) рассчитаться с Метеком – это точно до приезда Джессики и Бобби; б) повидаться – не знаю еще пока, как это увязать с их предстоящим приездом – с гонцом из Москвы, чтобы отдать контейнер и выработать наименее болезненную процедуру моего вывода в Россию; в) забрать семью, арендовать машину и, не мешкая, уехать из Франции в Бельгию. При этом, сколько времени займет операция с Метеком, предсказать было трудно, Джессика с мальцом могли прилететь в любой момент, а у эмиссара из Конторы мог для меня быть заготовлен такой аргумент, что во внешний мир я вообще больше не выйду.
А я сидел здесь, за мраморным столиком в холле гостиницы «Де Бюси», и, непринужденно болтая, разглядывал женщину, явно посланную на мою погибель.
Но зрелище того стоило. Если сохранять в памяти последнюю картинку из моей теперь уже почти что прошлой жизни – я не говорю сейчас о семье, я надеюсь, что наши связи всё же не оборвутся навсегда в одночасье, – пусть картинка будет эта!
Лиз, как и вчера, была в летнем платье, только другом. Не в джинсах с топиком, не в блузке и юбке, не в том, что сейчас часто называют «платье» – в таком узком куске ткани, плотно обтягивающем тело от груди до… Как бы это сказать? Ни в одном из известных мне языков нет нормального – не вульгарного и не медицинского – приличного слова для этой части женского тела. Скажем, до начала ног. Так вот, когда я говорю платье, я имею в виду платье. Очень открытое – две лямочки от начала груди обхватывают плечи, спина открыта, подол короткий, до середины бедра, когда она сидит, как сейчас, расцветка тоже летняя: классические синие и бежевые цветочки на белом фоне – но всё же платье!