6
У Пэгги, матери Джессики, есть такая картина – она висит у меня в кабинете в офисе. Это то, что видит утка из только что взлетевшего выводка. Впереди – хвост летящей во главе матери, слева – край крыла сестры (у самок окраска немного в бежевые тона), а кто-то из братьев летит следом – мы видим его голову и шею в зеленых переливах. Внизу, метрах в десяти, земля, вернее, скошенный луг. У одного из снопов полусидит-полулежит, наполовину зарывшись в сено, светловолосый парень с мечтательным взглядом и какой-то былинкой в зубах. Он весь в своих грезах, и хотя и видит уток, иных переживаний, чем эстетические, они у него не вызывают. Хотя рядом с ним – ружье, прислоненное к снопу. Краски нежные, прозрачные, как на некоторых картинах Эндрю Уайета, даже еще легче. Картина называется «Охотник в засаде».
Почему-то я вспомнил ее, хотя общего у нас было только название.
Днем я из предосторожности сидел в глубине комнаты, но поскольку окно Метека было на этаж ниже, я взгромоздился на спинку стула, положив ноги на сиденье. Я не воробей! От сидения на жердочке в неустойчивом равновесии я не только отсидел задницу – подложенная под нее подушка помогала не особенно, – но и все мышцы у меня затекли от напряжения.
Окно было по-прежнему закрыто, и я уже потерял надежду когда-нибудь увидеть своего врага. Меня вчера не было слишком долго: он за это время мог сто раз съехать. И номер теперь стоял пустой – даже если новые жильцы включили кондиционер, ставни, проснувшись, они наверняка бы открыли.
Я готовился встать и походить по комнате, когда вдруг изученная мною до мельчайших подробностей занавеска дрогнула и отодвинулась. Заехал новый постоялец? Я на секунду зажмурился, заклиная, чтобы это оказался Метек. Послышался ровный скрипучий звук распахиваемых ставень. Я открыл глаза: это был он.
Метек явно только что проснулся: он был по пояс голый – дальше я не видел – и зевал во весь рот. Решив не терять времени, я бросился к своей закрепленной в боевом положении видеокамере. Но Метек дожидаться выстрела не стал: окинув взглядом окрестности – я быстро отшатнулся внутрь комнаты, – он исчез.
Я проверил прицел: прямоугольник, обозначенный по углам четырьмя квадратными скобками, стоял как раз на том месте, где мгновение назад была голова моего врага. «Теперь не уйдет!» – подумал я.
Как ни странно, в ту минуту у меня не было никаких сомнений. Появись его голова снова секунд на десять, мой указательный палец, не дрогнув, послал бы в нее стрелу с тяжелой пулькой на конце. Но тут снова зазвонил телефон. Это был Бах.
– Солнышко, нам так повезло! – закричала в трубку Джессика. – Были билеты на прямой Дельты. Даже в экономическом, а я была готова лететь и бизнес-классом. Правда, утренних прямых нет, я взяла на дневной. Но он всё равно прилетает раньше, чем тот, с пересадкой в Лондоне.
– Я очень рад, – сказал я. И обнаружил, что я и в самом деле рад. Ясно, что с Метеком можно будет разобраться в течение ближайшего получаса, а потом моральная поддержка мне не помешает. – Правда, ты молодчина!
– Бобби скачет по всей квартире и орет песни. Слышишь?
Откуда-то издалека действительно доносились нечленораздельные вопли.
– Бобби, собирайся! – крикнула мне в самое ухо Джессика и добавила уже нормальным голосом. – Рейс 118, вылет из Кеннеди в 17.05. Посчитаешь сам, когда мы прилетаем.
– Где-то завтра утром. Я встречу вас.
– Зачем, мы сами возьмем такси!
– Нет-нет, я встречу.
И тут зазвонил второй телефон, Моцартом.
– Что это звонит? – тут же спросила Джессика. – Ты с кем?
Я нажал на кнопку, чтобы принять звонок, и продолжал говорить с ней по-английски. Я надеялся, что Николай сообразит, что я не могу сразу взять трубку.
– Я обедаю в ресторане на террасе, это у соседа звонил, – соврал я.
– Ну, мне некогда с тобой болтать, – к счастью, заторопилась Джессика. – Такси уже скоро придет, а я еще не собрана.
– До встречи, солнце мое! Счастливого полета!
– Я еще позвоню из аэропорта. Целую!
Я нажал на кнопку и поднес к уху французский мобильный.
– Завтра рано утром, – по-французски произнес Николай.
Слово «завтра» означало запасную явку, «рано утром» – немедленно. Черт бы их всех побрал! Я не мог срываться сейчас, когда Метек, наконец, был у меня на мушке.
– Я не могу, – вырвалось у меня, правда, как и положено, на английском. – Через два часа, – добавил я уже не заботясь о кодовых фразах, клером.
– Просили рано утром, – мягко повторил Николай.
– Ненавижу вас всех! Ну, кроме тебя! – в сердцах выпалил я и отключил телефон.
Нет, правда! Я работал на этих людей уже 23 года. Из-за них я потерял свою семью и постоянно рисковал жизнью сам. В свои сорок четыре года я всё еще себе не принадлежал. Преуспевающий бизнесмен, зарабатывающий столько, сколько, наверное, целое управление Конторы, я по-прежнему был на побегушках у людей, которых я никогда не видел, с которыми меня уже давно не связывали ни общие ценности, ни общие цели. В глубине души я уже давно был американцем. Разумеется, не таким, как большинство моих сограждан, воспитанных на волшебнике из страны Оз, гамбургерах и звездно-полосатом флаге. Но какое мне было дело до всего, что сейчас происходило в России? До всего этого передела собственности, войны кланов, до медленного, но верного восстановления страны, из которой я был так рад уехать? Вечная Россия! Да кто о ней сейчас думает в той же России?
Нет, сказать правду? Я продолжал работать на них по одной-единственной причине – они могли одним словом разрушить мою жизнь навсегда, полностью и бесповоротно. Это с Эсквайром я был, как за каменной стеной! А не будет его – и что?
И знаете, что самое главное? Два года назад я мог положить этому конец. В январе 99-го, перед поездкой в Афганистан, я, будучи в Москве, воспользовался случаем и выложил всё Бородавочнику. И эта хитрая лиса предложила мне самому решить, хочу ли я положить конец работе на Контору или всё же буду иногда помогать ему. «Когда от этого будет зависеть жизнь человека». Я в тот момент никак не ожидал, что эти клещи могут для меня когда-нибудь разжаться. И раз в мое положение входили, моим ответным душевным движением было войти в их положение.