Обману пособничали старые лживые зеркала, усталые и почтенные, которые от бесконечной лести настолько замутились, что перестали показывать морщины. Заслуженные зеркала, обманчиво молодящие людские лица.
Слуги, собаки, кошки и даже птицы в садовом вольере получили раз и навсегда установленные имена: Чен, Поль, Полетта, Коко, Муфти. Смена отдельных экземпляров вообще не принималась к сведению. Те же имена, те же молодые лица, коты одного и того же цвета, собаки той же породы, – все создавало впечатление, что время не властно над этим домом и его обитателями.
Я пробыла в доме совсем недолго, а уже появился второй по счету Поль и внезапно сдох Коко. Нежные мальтийские болонки дохли со скуки, от ожирения. Только Ванессе перегретый воздух ее комнат, арманьяк и сидячий образ жизни шли на пользу. Собаки же не выдерживали. Умирали. Вместо покойника немедленно появился новый Коко. Пока Поль в углу сада закапывал шелковистый комочек в коробке из-под платья от Кардена, китаеза позвонил собачнику, и тот немедленно доставил копию предшественника, также откликавшуюся на имя Коко.
Ванесса не заметила подмены. Важно, чтобы живая пуховка волнистой шерсти вылеживалась на диванах, лакомилась из хозяйской руки и радовалась появлению госпожи.
Гораздо счастливее были Абеляр и Элоиза. Бессмертные имена исторических влюбленных носила самая красивая в мире пара русских борзых, которых ежедневно выводили на прогулку в Венсенский лес. Чемпионы породы и множества выставок, они постоянно завоевывали все новые и новые золотые медали. О них заботились, точно исполняя все указания ветеринара, приезжавшего осматривать их раз в неделю. Борзые должны свидетельствовать о прекрасном вкусе Ванессы.
На самом деле она не замечала ни людей, ни животных, сосредоточенная только на себе самой, как Будда. А остальные – это магма, из которой по мере надобности выныривают Чен, Поль или Полетта. Убирают дом, поливают розы в саду, готовят завтрак, следят, чтобы на коврах не оседала пыль, а простыни были свежими.
Перед обедом Ванесса потягивает вино. С наступлением вечера она открывает старый библиотечный шкаф, вместо полок вделаны специальные поддоны с углублениями. Там, под определенным углом наклона, лежат бутылки. Ванесса вытаскивает «Империал» и садится в кресло.
Наступает минута передышки.
Ванесса читает или делает вид, что читает, смотрит в огонь, ворошит угли кочергой. Молча потягивает из рюмки. Я сижу на диване, отгороженная от шефини подлокотником, но так, чтобы она в любой момент могла дотронуться до меня тросточкой. Мое присутствие для нее ничего не значит. Я не более чем Коко или Муфти, только пользы от меня больше.
Я чувствую легкое касание, откладываю книгу, оборачиваюсь и смотрю на ее губы. Начинается пытка: сейчас она будет трепаться.
Тема первая, неисчерпаемая: мы, Станнингтоны.
Ее девичья фамилия тоже Станнингтон, она родом из самых лучших Станнингтонов, которые только существовали на свете. В отличие от черт-те каких Станнингтонов, всяких ублюдков и приблуд и еще нецензурнее.
– Аристократы! – гордо пыжится она всякий раз, вспоминая своих предков, пресвитериан или протестантов (я их не различаю), которые показали задницы нетерпимой Англии и в семнадцатом веке отплыли в Америку. А потом на окованных железными обручами фургонах пересекли континент, пробрались через пустыню Невада, Большой Каньон Колорадо и перешеек Съерра-Мадре, чтобы наконец осесть в Калифорнии.
Ясно только одно: аристократы они там были или плебеи, но генетический материал передали ей в наследство будь здоров! Каждый вечер Ванесса пропитывалась коньяком, как губка, а на следующий день восставала из паров дурмана и функционировала ой-ой-ой! Ее бы энергию да в мирных целях…
Я тоже родовитая аристократка.
Мой прадед и дед обожали лошадей. Уводили арабских, чистокровных, бельгийских тяжеловозов, обычных крестьянских маштачков. Хотя животным придумали всякие там родословные и цены, у моих дедов на каждый хитрый винт находилась гайка с левой резьбой. Они бы и зебру выдали за английского гунтера. Но время лошадей прошло.
Прадед этой катастрофы не дождался, умер во славе лучшего конокрада на всей Воле, а вот дедуле пришлось переквалифицироваться, хотя пережил он это тяжко. Над ним ржали от пивоварни Хабербуша до самых Одолян. Шушукались: Конник (эта кликуха у него от прадеда осталась) совсем ссучился. Причем в буквальном смысле.
Дед профессионально находил и приводил за вознаграждение всяких собачат. Они кормили семью целое поколение, хотя и похуже, чем кони. Зато работа была почти без риска. Дед обожал зверье, оно платило ему взаимностью, так что приманить пса для него было плевое дело. Случалось, что хозяева потом псину не искали. Однако дед сроду не отдавал такого бесхозного пса на шапку. Или выпускал собаку около прежнего дома, или оставлял его у нас, как не выкупленный заклад. Сколько себя помню, у нас вечно ошивалась приличная свора разномастных и разнопородных дворняжек – совершенно охамевшие и деклассированные личности, но зато веселые и свободные.
Дед споткнулся один-единственный раз, когда у него под старость крыша поехала, и вместо собаки он увел машину. И получилось ведь, но машина-то не собачка. Он пошел за вознаграждением и домой уже не вернулся.
– Батя, вы ж новой жизни не понимаете, так не перекрашивайтесь под чужую масть. Для вас хватит и на пол-литра, и на новые валенки, – убеждал его мой отец, когда деда с учетом безупречной доселе жизни выпустили условно-досрочно.
Отец не пошел по стопам предков. Он практиковал мошенничество в разных видах, а это уже уголовный кодекс во всей красе. Ему то везло, то не везло, с переменным успехом, но мы, дети, уже происходили из криминогенной среды. Так утверждали разные дамочки, добрые самаритянки по профессии, которым шел учительский стаж и пенсия. Они устраивали на наш дом набеги всякий раз, когда папаша оказывался в каталажке.
Мои братья-сестры стали законопослушными гражданами, а я осталась верна семейной традиции. Бог позаботился о том, что до сих пор я не свела близкого знакомства с варшавским особняком, где на фронтоне высечена надпись: «Справедливость есть основа Речи Посполитой».
Однако я отошла от специальности двух поколений конокрадов и одного мошенника-неудачника, занимаюсь я другим делом, хотя то, что делаю у Ванессы, не имеет с моей мастью ничего общего.
Моя профессия требует внешнего лоска, а лоск – бабок. В качестве глухонемой компаньонки я скорее сдохну, чем заработаю, потому что как иностранке-калеке Ванесса платит мне ниже всякого приличия, да еще и считает себя филантропкой.
Да пусть подавится! Я пришла к ней не богатеть, а переждать, пока не наладятся мои отношения с полицией Республики. Обидно только, что я поверила в обманчивый покой в доме за каменной стеной и недооценила Станнингтона-старшего. Вот страшный старик меня и достал.
В свободный день я без каких-либо дурных предчувствий взобралась на свой чердак у конечной станции метро у Венсенского леса. И пропала. Назад дороги не было.
На единственном стуле меня караулил старый хрыч, листал мои книжки и коптил толстой сигарой «Гранд Корона». Окно подпирала его тень – Стив. Консьержка продалась со своими вонючими потрохами за пятьсот франков. Станнингтон уверил ее, что он мой родственник и что я ужас как обрадуюсь. И старая карга ни словом меня не предупредила, а ведь видела, как я вхожу.
– Кто вы? – Ничего другого я не смогла выдавить.
Душа у меня увяла. Только одно радовало: полицию он пока не вызовет. Иначе на кой ему тарабанить на пятый этаж пешедралом? Правда, выглядел старикан бодренько, должно быть, занимается куда более интересными видами спорта, чем бег по засранным кошками лестницам.
– Почему ты притворяешься глухонемой?
– Чтобы кушать.
– Убогих лучше кормят?
– На убогую аккурат был спрос, а у меня не было разрешения на работу.
– Знаешь, а ведь я могу вызвать полицию, и тебя депортируют в Испанию. – Старик раздулся, как кобра.