– Нет. Английского она не знает. Врешь, благодетельница. Знаю. И мало в Европе таких языков, которых я не понимаю. Если надо, за пять недель выучу хоть банту, хоть мум-бо-юмбо. Так же, как овладела языком жестов. Хотя, слава богу, слух у меня хороший, а дикция получше, чем у той мымры, что поинтересовалась моим инглишем, а сама жует слоги, словно растирает их в ступке.
– Полетта – каталонка, – терпеливо объясняет Ванесса, – но ее мать француженка.
– Интересно, каким образом глухонемые разговаривают с глухонемыми других национальностей? – допытывался месье Филипп Клапарон, поверенный в делах Ванессы, изысканный старикан, разодетый в стиле принца Уэльского, того, у которого в любовницах была леди Симпсон.
Вопрос дал Ванессе возможность продемонстрировать, как здорово она со мной общается. В гости она не брала с собой тросточку. Коснувшись моего плеча рукой, унизанной кольцами, она дала мне понять, чтобы я смотрела на ее губы. Потом повторила вопрос.
«Основные понятия в языке жестов напоминают эсперанто», – принялась я строчить в своем блокнотике из жестких пластмассовых листков. Блокнотик всегда был у меня под рукой.
– Конечно, она делает ошибки, – снисходительно заметила Ванесса.
Это верно, писать мне было труднее. Языки я учила на слух и молниеносно овладевала ими: произношение, интонация, идиомы. Со мной разговаривали улица, магазин, кафе.
– А она хорошенькая, – облизнулся старикан, бесцеремонно меня разглядывая.
Я стояла чуть сзади, держа наготове меховой палантин Ванессы, который она сбросила с плеч в жарко натопленном салоне.
Месье Клапарон наклонился к моему уху, дыхнул на меня запахом патентованного зубного эликсира, ощерил свою классную вставную челюсть и проблеял мне на ухо поток скабрезностей, которых не постыдился бы сутенер с пляс Пигаль. Видно, пристойное поведение его душило, как тесный воротничок, однако в таком окружении он не смел вести себя естественно.
Я стояла невозмутимо, с приклеенной улыбкой.
Возможность слегка ему отомстить подвернулась в тот же вечер. При уходе. Под изысканной кожей слегка поношенного ботинка месье Клапарона (новое ведь так неэлегантно!) торчал старческий сустав. Проходя мимо, я споткнулась и будто случайно вонзила каблук в мозоль старому козлу.
Салоны Ванесса обходила по трезвянке. Долгие часы она выносила пытку единственной рюмкой. Остановиться на малой дозе для нее было страшнее, чем вообще не пить. Таким образом она доказывала, что никакая не алкоголичка.
Общественная деятельность шефини не оставалась незамеченной. Вынутая из нафталина симпатия света приносила свои плоды, и все снова решали: Ванесса – это явление, к которому надо относиться как к исключению, следует оберегать ее от жестокости и нетерпимости мужа. Станнингтон нарушает правила игры, возводя ее причуды в ранг доказательств недееспособности жены, с которой он практически развелся. Но общество не позволит отнять у нее состояние. Особенно настоящие Станнингтоны, не ублюдки.
Ванесса не переоценивала своих побед. Горькое знание непостоянства толпы, которая сбрасывает в пыль вчерашних кумиров, не позволяло ей сомневаться в том, что на суде по делу о разводе она окажется совершенно одна. Но почему-то ей требовалось это химерическое признание, как и дружба подонков из «Среди своих».
Почти каждый ее вечер был занят. В таком ритме Ванесса могла выдержать несколько месяцев. Она встречалась с одними и теми же людьми, которым почти нечего было сказать друг другу, разговоры были пустыми, как ржаная солома. Рауты, банкеты и балы отличались друг от друга только сезоном и нарядами. Неудивительно, что Ванесса выдерживала эту тягомотину от силы квартал.
– Господи, какие же они скучные, – зевала она перед зеркалом в первый свободный вечер после марафона лихорадочной светской жизни. – И глупые, как головастики. – Она строила гримасы зеркалу, проводила пальцем по выщипанной брови. – Но они солидные люди!
Ванесса смывала дневной макияж и уже не красилась на вечер, переодевалась в одно из своих африканских одеяний, в которых любила щеголять дома. В них она смотрелась как племенная аристократка.
И неотвратимо приближался вечер, когда Ванесса тянулась к вину. Сперва к вину. На первом месте было бордо. Ванесса говорила о себе, что она парижанка по выбору.
– Француз, вступая в возраст мужчины, бросает бургундское ради бордо. Вино бордо ласковое, рафинированное, оно богаче гаммой вкусов, букетом. Бургундское – его противоположность. Оно крепкое, сочное, острое. Буйное, как горячая кровь молодости.
Как Париж, разделенный течением Сены. Левый берег – бургундское, правый – бордо. Правый берег – мир зрелых людей. Триумфальная арка, Елисейские Поля, Лувр, Опера, Марэ. По эту сторону обитают правительство и муниципалитет, все крупные магазины, банки, международные корпорации. Здесь же находятся изысканные отели, тут живут знаменитые «девушки по вызову» и их клиентура. Здесь возвышаются Пале-Рояль и прочие дворцы французских королей. Зато левым берегом владеет молодость: Сорбонна, Латинский квартал, Монпарнас.
Здесь думают, а там тратят, как говорят парижане.
Ванесса же поступала в пику зрелому французу: она бросала ласковое бордо ради горячего бургундского, а потом изменяла обоим с коньяком «Империал». Подталкиваемая мрачной ненавистью и тоской, она уходила в свой недоступный мир, замкнутый хрусталем рюмки.
Самоубийство затягивалось далеко за полночь.
Около полудня начиналась реанимация.
Я вхожу в затемненную спальню. Ванесса лежит, как надгробное изваяние, затерявшись на просторах гигантского ложа а-ля тюрк. Ванесса хвастается, что эта кроватища вышла из мастерской Шарля Крессана, знаменитого поставщика двора трех последних Людовиков. Отрезанное жалюзи солнце проникает в щелочки и зажигает позолоту рам на картинах, скользит по лаку гравюр, прячется в золотисто-кремовой обивке.
Я барабаню пальцами по изножью кровати, причудливо выгнутому в виде буквы S, и смотрю, как Ванесса прячется под зажмуренными веками.
– Прекрати, Полетта! Я не сплю!
Она открывает опухшие глаза, затыкает уши и снова затихает, устав от этого усилия. Измученная королева начинает утренний туалет.
В ванной комнате, выложенной дельфтским фаянсом, в кабинке биологической регенерации она по очереди принимает паровую ванну и ледяной душ, исхлестывая тело водяным бичом. После процедур, снимающих похмелье, и вылеживания в ароматических солях я закутываю ее лицо маской, под которой в травяной целебной кашице пропадают отеки, потом принимаюсь за массаж. Вот так я складываю ее по кусочкам каждое утро, чтобы вечером Ванесса снова могла присосаться к бутылке.
– Ко мне возвращается жизнь, – вздыхает она, когда я смываю с ее лица питательную кашицу.
Завернутая в пушистый халат, Ванесса усаживается перед трехстворчатым зеркалом. Пока я расчесываю ей волосы, она выслеживает морщины.
Одетая, благовонная, она входит в комнату, где обычно проводит день. Камин горит почти всегда, она очень чувствительна к холоду и любит пламя. Здесь ее ждет завтрак и серебристая мальтийская болонка Коко. Когда Коко бежит, то напоминает кисть от знамени, плывущую по полу при помощи невидимых ножек.
Ожиревший сибарит осторожно покидает кресло, где он привык бездельничать, душераздирающе зевает и разминает лапы.
После завтрака Ванесса могла вызвать к себе Поля. Счета она проверяла раз в неделю. В дела кухни она никогда не вмешивалась, там безраздельно властвовал Чен.
Повар-китаец – это не просто слуга, это шик. Он подчеркивает статус хозяина, как «мерседес «последней модели, как район, где хозяин живет, как драгоценность, которую можно не носить, но нельзя не иметь. Ванесса ценила Чена и избегала непосредственного контакта с ним. Чен здесь исключение – он стар.
О старости Ванесса не желала ничего знать. Она не соглашалась с ходом времени. Ей было пятьдесят пять, она обманывала возраст пластической хирургией и арсеналом косметики и верила, что выглядит на двадцать лет моложе.