Рассказал Лемминкяйнен доброй хозяйке, как день и ночь добирался он вплавь до берега через свирепое море, и попросил ее накормить и напоить усталого путника. Сжалилась над Кауко хозяйка — принесла масло и зажарила свинину, поставила на стол кувшин с пивом, чтобы вернулись к богатырю силы, а после дала ему лодку, на которой смог бы добраться Ахти до родных мест.
Вскоре прибыл Лемминкяйнен к милому берегу: увидел он острова и проливы, увидел отеческую пристань и одну из своих старых лодок, узнал сосны на пригорке и ели на холмах, но не увидел он своего дома — где стояли когда-то стены, там заветвилась черемуха, где был двор, там поднялись молодые ели, где виднелся прежде сруб колодца, там пророс можжевельник. Поднялся Ахти по берегу, где играл и прыгал в детстве, подошел к сожженному дому и горько заплакал на старом пепелище по родным — по тем, кого оставил здесь три года назад.
— Голубка моя, матушка, ты носила и вскормила меня! — зарыдал Лемминкяйнен. — А теперь прахом стало твое тело: в головах у тебя выросли ели, в ногах — можжевельник, у рук — ветлы! Вот награда мне, глупцу, вот мне, неразумному, воздаяние! Незачем было мне ездить в Похьолу, за черту туманной земли, не надо мне было брать с собой оружие и мерить с хозяевами мечи! За это погиб весь мой род и лежит теперь убитой мать!
Долго горевал Лемминкяйнен, долго бродил по заросшему двору и наконец заметил едва видный след в траве, едва приметную тропинку. Пойдя по этому следу, вышел Ахти к лесу и там, в глубине, в тенистой чаще, отыскал под скалой незаметную избушку, а в избушке увидел свою седовласую мать. Всем сердцем обрадовался Лемминкяйнен и прижал старушку к груди.
— Жива, родная! — воскликнул Ахти. — А я думал, что ты убита, и все слезы уже выплакал!
— Укрылась я в тайном месте, когда, ища тебя, злополучного, пришли с войною люди Похьолы, — сказала Лемминкяйнену мать. — Но сожгли они наш дом, опустошили двор, зарубили секирами жену твою Кюлликки и сестру Айникки!
Обнял крепче Лемминкяйнен матушку и сказал:
— Хватит горевать — выстрою я новый дом, лучше прежнего, и сумею отомстить племени Лемпо в Похьоле! Печальные были вести матери, но не такой был нрав у Кауко, чтобы отдаться без остатка горю.
— Долго же скитался ты у чужих дверей на далеком острове, — сказала мать. — Расскажи, сынок: как жилось тебе там?
— Хорошо мне там было, — ответил веселый Ахти, — мед там стекал по елям, молоко текло из сосен, из плетней сочилось масло, а по жердям струилось пиво! Остался бы я и дольше, да начали бояться мужи за женщин и девиц — будто бы терпели они от меня охальство, будто бы ходил я к ним по ночам. А я от них знай только бегал: боялся я тамошних женщин, как волк свиней боится, как ястреб боится кур! Пришлось воротиться, чтобы не навлечь напрасной кары.