Денисон усмехнулся.
— В конце концов, я был Киром Великим, который должен был выполнить свое предназначение. Сначала нам пришлось тяжело — мидяне били нас вновь и вновь, но знаешь, Мэнс, я чувствовал, что все это начинает мне нравиться. Это тебе не сидеть в окопе двадцатого века и гадать, скоро ли прекратится вражеский обстрел. О, война и здесь достаточно ужасна, в особенности когда ты рядовой и когда начинаются болезни, а они всегда начинаются. Но если ты сражаешься, боже правый, ты сражаешься собственными руками! И я даже обнаружил в себе талант: оказывается, я умею драться! А какие замечательные сражения у нас были!
Эверард видел, как светлеет лицо Кейта: царь Кир выпрямился и сказал со смехом:
— Вот, например, лидийская конница многим числом превосходила нас. Обозных верблюдов мы поставили в авангард, пехоту позади них, а в самом конце — кавалерию. Лошади Креза почуяли запах верблюдов и обратились в бегство. По-моему, они бегут до сих пор. Мы стерли кавалерию Креза с лица земли!
Он внезапно замолчал, прикусил губу и посмотрел на Эверарда.
— Прости, я все время забываю. Иногда после боя, глядя на убитых и особенно на раненых, я вспоминаю, что там, дома, я не был убийцей. Но я ничего не мог поделать, Мэнс! Я должен был воевать! Сначала было восстание. Если бы я не подчинился Гарпагу, как ты думаешь, остался бы я в живых? А затем речь пошла о судьбе государства. Я не просил ни лидийцев, ни варваров нападать на нас. Ты когда-нибудь видел город, захваченный варварами? Вопрос стоит так: или мы, или они, и когда побеждаем мы, то, по крайней мере, не превращаем побежденных в рабов: у них остаются их земли, и обычаи, и… Во имя Митры, Мэнс, мог ли я поступить иначе?
Эверард сидел, вслушиваясь в шуршание листьев под легким ветерком. Наконец он сказал:
— Нет. Я понимаю. Надеюсь, тебе было не слишком одиноко.
— Я привык, — осторожно сказал Денисон. — Гарпаг — выходец из низов, но он интересен. Крез оказался очень порядочным человеком, у волшебника Кобада оригинальный ум, и он единственный осмеливается обыгрывать меня в шахматы. Здесь есть праздники, охота, женщины…
Он с вызовом посмотрел на Эверарда.
— Да. Ты ожидал от меня другого?
— Нет, — сказал Эверард. — Шестнадцать лет — долгий срок.
— Кассандана — моя старшая жена — стоит всего того, что я выстрадал за эти годы. Хотя Цинтия… Боже мой, Мэнс!
Денисон встал и положил руки на плечи Эверарда, сжав их до боли сильными пальцами, которые за шестнадцать лет привыкли держать топор, лук и уздечку. Царь Персии громко спросил:
— Как ты собираешься вытащить меня отсюда?
Эверард тоже поднялся, подошел к краю беседки и стал смотреть сквозь плетение каменных кружев, опустив голову и засунув руки за пояс.
— Не знаю, — ответил он.
Денисон изо всех сил стукнул себя кулаком по ладони.
— Этого я и боялся. С каждым годом я все больше боялся, что если Патруль меня и обнаружит… Ты должен помочь мне, Мэнс.
— Говорю тебе, что не могу!
Голос Эверарда прервался. Он не обернулся.
— Пойми меня. Ты наверняка уже сам думал об этом. Ведь ты не какой-нибудь там мелкий предводитель варваров, судьба которого не будет иметь особого значения уже лет через сто. Ты — Кир, основатель Персидской империи, ключевая фигура всей этой эпохи! Если исчезнет Кир, исчезнет и будущее! Не будет вообще никакого двадцатого века, и, конечно, исчезнет Цинтия.
— Ты уверен? — взмолился человек за его спиной.
— Я просчитал все, прежде чем направиться сюда, — сказал Эверард сквозь зубы. — Не обманывай себя. Мы предубеждены против персов, потому что одно время они враждовали с Грецией, а в нашей собственной культуре слишком много от греческой. Но персы имеют по меньшей мере столь же важное значение в истории. Ты и сам видел, как все здесь было. Конечно, по твоим представлениям все они грубы, но такова эпоха, и греки ничуть не лучше персов. Да, у них нет демократии, но нельзя же упрекать людей за то, что они не дошли до этого европейского открытия, столь далекого от их умственных горизонтов. Важно другое: Персия была первой державой-победительницей, сделавшей попытку уважать побежденные народы и умиротворять их; державой, соблюдавшей собственные законы, добившейся мира на огромной территории, что позволило наладить тесный контакт с Дальним Востоком и привело к появлению жизнеспособной религии, зороастризма, распространившейся среди многих рас и на большом пространстве. Может быть, ты не знаешь, сколько христианство переняло от культа Митры, но, поверь мне, — очень многое. Не говоря уже об иудаизме, религии, которую ты, Кир Великий, спасешь собственными руками. Помнишь? Ты завоюешь Вавилон и дашь возможность всем евреям, еще не принявшим другой веры, возвратиться к себе на родину; без тебя они будут поглощены другими народами: так, как это случилось с десятками племен.
Даже в своем упадке Персидская империя останется как бы матрицей будущей цивилизации. Какими победами знаменит Александр Великий, как не завоеваниями персидских территорий? А это распространило эллинскую культуру по всему миру! И затем появятся преемники персидского государства: Понт, Парфия, Персия времен Фирдоуси, Омара Хайяма и Хафиза, Иран, который мы знаем, и Иран будущего, после двадцатого века…
Эверард круто повернулся.
— Если ты сейчас исчезнешь, — сказал он, — то я могу ясно представить себе, как через три тысячи лет человечество все еще будет гадать о своих судьбах на внутренностях животных и скитаться по лесам Европы. Америка не будет открыта вовсе…
Денисон обмяк.
— Да, — ответил он. — Я думал об этом.
Он прошелся взад и вперед, заложив руки за спину. Его темное лицо старело с каждой минутой.
— Еще тринадцать лет, — прошептал он, как бы про себя. — Еще тринадцать лет, и я погибну в битве с кочевниками. Я не знаю точно, как это произойдет. Но так или иначе обстоятельства приведут меня к гибели. Почему бы и нет? Волей-неволей обстоятельства заставили меня проделывать все, что от меня требовалось… И как бы я ни воспитывал своего сына Камбиса, я знаю, что он окажется недоумком и садистом, и что только Дарий сможет спасти империю. Боже мой!
Он прикрыл лицо широким рукавом.
— Прости, я ненавижу жаловаться, но не могу справиться с собой.
Эверард сел, избегая смотреть на Денисона. Он слышал тяжелое его дыхание.
В конце концов царь налил вино в две чаши, сел рядом с Эверардом и сухо произнес:
— Еще раз прости. Все прошло. И я еще не сдался.
— Я не могу поставить вопрос перед главным управлением, — с некоторой долей сарказма сказал Эверард.
Денисон с той же иронией ответил:
— Спасибо, старина. Я помню их правила достаточно хорошо. Без нас можно обойтись. Они просто запретят путешествия сюда на весь период жизни Кира, чтобы не вводить меня в соблазн, и пошлют мне любезное письмо. В нем будет говориться, что я — абсолютный монарх цивилизованного народа, с дворцами, рабами, виноградниками, шутами, поварами, наложницами, охотничьими угодьями, — и все это в неограниченных количествах. Чем же я недоволен? Нет, Мэнс, этот вопрос нам придется решать только с тобой вдвоем.
Эверард сжал руки в кулаки с такой силой, что почувствовал, как ногти впиваются в ладони.
— Ты хочешь от меня чертовски многого, Кейт, — медленно сказал он.
— Я просто прошу тебя обдумать все возможности, и, Ариман тебя побери, ты это сделаешь!
Его пальцы опять впились в плечи Эверарда: это завоеватель Востока отдавал приказ. Прежний Кейт никогда бы не разговаривал таким тоном, отметил про себя Эверард, начиная злиться, и подумал:
ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ, И ЦИНТИЯ УЗНАЕТ, ЧТО ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ… ОНА ЯВИТСЯ СЮДА К ТЕБЕ, А ЕЩЕ ОДНА ЧУЖЕСТРАНКА В ГАРЕМЕ ЦАРЯ НИКАК НЕ СМОЖЕТ ПОВЛИЯТЬ НА ИСТОРИЮ. НО ЕСЛИ Я ПРЕДСТАВЛЮ ДОКЛАД В ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ДО ТОГО, КАК УВИЖУ ЕЕ, ДОЛОЖУ, ЧТО ПРОБЛЕМА НЕРАЗРЕШИМА, А ЭТО НЕ ПОДЛЕЖИТ СОМНЕНИЮ… ЧТО Ж, ТОГДА ПОСЕЩЕНИЕ ЭПОХИ КИРА БУДЕТ ПОД ЗАПРЕТОМ, И ЦИНТИЯ НИКОГДА НЕ СМОЖЕТ ПОПАСТЬ К ТЕБЕ.