Корт боялся вздохнуть. Его память, его новые способности жестоко шутили с ним теперь. Он видел все так, как оно было здесь, на этой одичавшей поляне, пятнадцать лет назад. И ныло в груди, остро, больно, каким бы закаменевшим он себя ни считал…
Там когда-то вилась дорожка. Мимо ивового плетня, к роднику-журчалке. По дорожке бегали босиком шустрые детишки. По ней он сам бегал…
А вон там, на высоком крыльце из звонкой сосны (он ведь так хорошо помнит, как отзывались широкие ступени его быстрым ногам) стояла матушка в белой сорочке и сером сарафане. Рукава закатаны, на румяном лице - улыбка. Она звала его ужинать. Какой у нее был голос! Нежный, переливчатый. Она любила петь вечерами: садилась прясть пряжу у окошка и напевала что-то про золотое солнце и про шаловливый ветер. А когда Корт был совсем маленьким и носил длинные волосы, убранные в косу, она пела ему колыбельные про мурчащих кошек и вороватых мышек…
И сейчас она звала его домой, глядя зелеными ясными глазами в его глаза. Махала правой рукой, а в левой держала корзину, полную ярко-красного редиса…
Корт сделал первый шаг к погибшему отчему дому. И тут же обрушились на него звуки прошлого: заливистый хохот детей, низкое мычание коровы, хриплый лай собаки, звонкое, наглое пение петуха и жалобный скрип колес телеги, на которой отец ездил в пущу за дровами. А он ездил вместе с отцом…
Образы… образы… они были повсюду. Одни - яркие, другие - тусклые, одни - четкие, другие - размытые. Их вид зависел от того, насколько сильно врезались они в память Корта.
Он видел крыльцо! Он ступил на него. Наклонился, чтоб пройти в горницу, потому что так полагалось - кланяться при входе в родной дом, даривший тепло и уют.
Горница… Просторная, светлая, сияющая, пахнущая укропом. Тихий смех матушки. Она там, где печь. Несет румяные пироги к столу, на белую скатерть, вышитую красными нитями. Эти узоры - петушки, коровки, зигзаги, волны…
Корт зажмурился, сжал покрепче кулаки. От того, что в нос ударил запах этих самых пирогов, стало больно до такой степени, что выть захотелось. Но он знал: худшее впереди.
Впереди его ждал его собственный дом. Тот самый, что он выстроил для себя и для Бии. За тем пригорком…
- Здесь? Да? - раздался шепот, и Корт не сразу сообразил, что это - голос Авроры.
Он открыл глаза. Ответил:
- Да. Это здесь, - и вновь закрыл глаза, пройдя вперед.
Его порог. Его крыльцо. Дверь в его дом. Корт зайдет - и чуть скрипнет нижняя петля. И из-за этого звука в доме будут знать, что он пришел. Ему навстречу выбежит, звонко шлепая босыми розовыми ножками, Лилея, маленькая, глазастая растрепа в невесомой рубашонке из белоперой травы. И будет кричать нежным птичьим голоском "Папа! Папа!" А он подхватит ее, теплую, мягкую, полную бурлящей радости, и прижмет к себе. И почувствует, какая она тонкая, нежная, слабая. Но ее ручки удивительно крепко обхватят его шею, упругая щека прижмется к его щеке и мягкие губы, пахнущие молоком и медом, прошепчут ему в ухо: "Привет, папка!"…
Аврора с благоговейным ужасом видела, как Корт обхватил сам себя руками, сгорбился. Так, будто что-то взял на руки и прижал к себе. И как исказилось его лицо в странной вымученной улыбке.
"Он все видит. Он всех видит", - яркой искрой пронеслось в голове Авроры, и девушка сделала шаг назад. Для нее там не было места…
Там была Бия. И Корт ее видел. Улыбался ей. Он протянул руку и переплел свои пальцы с ее тонкими и полупрозрачными пальцами, притянул Бию к себе и обнял, чувствуя, как пахнут чабрецом ее мягкие волосы, как приветливо для него ее изящное тело…
А потом открыл глаза, чтоб увидеть: все воспоминания, видения опадают в высокую, шелковистую траву, как увядшие листья со старых корявых яблонь и вишен. Нежная Бия, теплая Лилея выскользнули из его рук, рассыпались на безумное количество искр. И искры эти погасли, все-все, одна за другой. Прошлое, прилетевшее с ветром, полным знакомых запахов, так же быстро унеслось куда-то в небо, темнеющее от крадущихся дождевых облаков. Унеслось, словно пух с одуванчиков…
И Корт закрыл лицо руками. Не потому, что решил заплакать. Он захотел тьмы. Абсолютной, непроницаемой. Хотя бы на мгновение. Для того чтоб загасить полыхнувшую в груди и голове боль. Разве она исчезла? Разве исчезнет когда-нибудь? Никогда. Ведь он никогда ничего не забывает. Так и счастье свое, в светлом доме, с Бией и Лилеей не забудет. До конца дней своих…
Аврора окаменела. Что-либо говорить или делать в этот миг она не смела…
Молодой человек вдруг дернулся, обернулся к ней - глаза его горели хищными огнями. Неуловимым движением он выхватил рубцы из заплечных ножен и прыгнул к девушке. Та от неожиданности прянула назад, оступилась, упала на бок…
Корт махнул левым мечом - обломки стрелы, что летела в Аврору, упали на землю.
- Труби тревогу, - сказал Шип девушке и точными короткими ударами отбил еще две стрелы - только щепки полетели, а потом кинулся в бой с выскочившими на поляну пафарийцами.
Их было шестеро, но через мгновение осталось лишь трое - двух первых Корт свалил на землю двумя же точными ударами своих сияющих мечей.
Пока Аврора подносила рог к губам, третий из вражеских разведчиков благодаря Шипу лишился правой руки и, заорав, покатился по заиндевевшей траве, оставляя кровавый след.
Трое последних благоразумно и прытко вернулись в те заросли, из которых выпрыгнули, чтоб напасть на Аврору и Корта, и дали стрекача в лес.
Молодой человек вернул рубцы за спину, выдернул из перевязи два малька и, не теряя ни секунды, кинулся в погоню.
Оставшаяся в полном одиночестве Аврора наконец-то смогла подуть в рог (у нее на пару минут от волнения дыхание перебилось) и попыталась встать на ноги - не вышло - из них вся сила куда-то девалась. Поэтому, вернув рог за пояс, девушка на четвереньках поползла под древний тис: ей казалось, что это - то безопасное место, где можно спокойно ждать помощи.
Очень скоро на поляну, звеня и гикая, явились на разгоряченных лошадях гвардейцы. Их капитан спешился, подбежал к Авроре и помог ей встать.
- Что случилось? Вы не ранены? - принялся спрашивать он.