Тактика «выжженной земли» в какой-то мере затрудняла продвижение немецких войск. Но все же больше всего страдало от нее мирное население. Ведь у солдат вермахта были для обогрева автомобили, палатки и горючее. И в уцелевших домах селились только они, выгоняя местных жителей на мороз.
К концу ноября немецкое выступление на Москву выдохлось. Гальдер записал в своем дневнике 29 ноября мнение фон Бока, что «если развернутое сейчас на Москву наступление не будет иметь успеха… то Москва станет вторым Верденом, т. е. сражение превратится в ожесточенную фронтальную бойню». Самое большее, на что, по его мнению, мог рассчитывать вермахт, это — «подойти северным флангом группы армий „Центр“ к Москве и занять 2-й танковой армией излучину Оки северо-западнее Тулы с целью использования этого района для расквартирования на зиму». А 5 декабря начальник Генштаба сухопутных сил отметил: «Фон Бок сообщает: силы иссякли. 4-я танковая группа завтра уже не сможет наступать. Завтра он сообщит, есть ли необходимость отвести войска». И уже 6 декабря Гальдер зафиксировал первые последствия советского контрнаступления: «В результате наступления противника на северный фланг 3-й танковой группы создалась необходимость отвода наших войск, расположенных южнее Волжского водохранилища».
Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» утверждал:
«1 декабря я позвонил Верховному Главнокомандующему и, доложив обстановку, просил дать приказ о подчинении мне 1-й и 10-й армий, чтобы нанести противнику более сильные удары и отбросить его подальше от Москвы.
Сталин выслушал внимательно, а затем спросил:
— А вы уверены, что противник подошел к кризисному состоянию и не имеет возможности ввести в дело какую-либо новую крупную группировку?
— Противник истощился, — ответил я. — Но и войска фронта без ввода в дело 1-й и 10-й армий не смогут ликвидировать опасные вклинения, и, если мы их сейчас не ликвидируем, противник может в будущем свои группировки подкрепить крупными резервами, которые он может собрать за счет северной и южной группировок своих войск, и тогда может серьезно осложниться положение.
Сталин ответил, что он посоветуется с Генштабом. Я не стал звонить в Генштаб и попросил начштаба фронта В.Д. Соколовского… позвонить Б.М. Шапошникову и доказать целесообразность быстрейшей передачи фронту резервных армий. Поздно вечером 1 декабря нам сообщили о решении Ставки передать фронту 1, 10-ю и полностью все соединения 20-й армии. Б.М. Шапошников передал, что Сталин приказал прислать ему план использования передаваемых армий».
Далее Жуков цитирует соображения по использованию этих армий, представленные штабом Западного фронта 3 декабря. 1-ю ударную планировалось двинуть на Клин, 20-ю — на Солнечногорск, а 10-ю — на Узловую и Богородицк. Георгий Константинович утверждал, что «контрнаступление советских войск под Москвой не является отдельной, самостоятельной операцией. Оно явилось следствием и продолжением успешных контрударов на флангах фронта. Использовав благоприятные условия, сложившиеся для наших войск в районе Москвы, Ставка одновременно с Западным фронтом приказала перейти в контрнаступление войскам Калининского фронта и правому крылу Юго-Западного фронта».
Тут маршал, в который уже раз, лукавит. Он пытается представить советское контрнаступление под Москвой как едва ли не спонтанное событие, выросшее без четкого плана, из начавшихся в силу жесткой необходимости контрударов против фланговых группировок противника, нацеленных на обход Москвы. Но документы доказывают: дело обстояло совсем не так. Вот передо мной «Объяснительная записка» Жукова, Булганина и Соколовского к плану-карте контрнаступления армий Западного фронта. Она датирована 13 ноября и адресована заместителю начальника Генштаба Василевскому, замещавшему больного Шапошникова аж до 13 декабря (только с 14-го декабря под директивами вновь появляется подпись Бориса Михайловича). Георгий Константинович предлагал начать наступление основных сил 3-4 декабря, а примыкавшей к флангу Калининского фронта 30-й армии — 5-6 декабря. Жуков собирался «ударом на Клин, Солнечногорск и в истринском направлении разбить основную группировку противника на правом крыле и ударом на Узловую и Богородицк во фланг и тыл группе Гудериана разбить противника на левом крыле» фронта. По северной группировке должны были ударить 16-я, 20-я, 30-я и 1-я ударные армии, по южной — 10-я. Одновременно удары с ограниченными целями наносили и все остальные армии Западного фронта. Подобное распыление сил, стремление быть сильнее противника во всех пунктах затрудняло достижение крупного оперативного успеха, разгром основных сил неприятеля.
Жуков предлагал оценивать руководимое им контрнаступление как некую импровизацию, ставившую цель лишь отбросить противника от Москвы, но совсем не обязательно уничтожить при этом его ударные группировки. Между тем в конце 41-го Георгий Константинович рассчитывал на достижение решительных целей. Этому способствовало положение ударных группировок немецких войск, достаточно далеко обошедших Москву с севера и юга, чтобы попасть под угрозу окружения, но не достигших позиций, с которых можно было бы замкнуть кольцо вокруг советской столицы. Построить на достигнутых рубежах прочную оборону немцы явно не успевали. Потому и просил Жуков Василевского поторопить Сталина дать директиву на наступление, «иначе можно запоздать с подготовкой». 1 декабря Сталин и Василевский соответствующую директиву подписали.
В последние дни перед контрнаступлением Георгий Константинович разговаривал с Верховным Главнокомандующим отнюдь не всегда так вежливо и спокойно, как это представлено в «Воспоминаниях и размышлениях». 4 декабря 1941 года в штабе Западного фронта проходило совещание с командующими армиями. Жуков ставил им задачи на контрнаступление. Тут позвонил Сталин. Вот как эта сцена запомнилась жуковскому порученцу Н. Казьмину: «Жуков находился в напряжении. Во время разговора со Сталиным у Жукова лицо стало покрываться пятнами и заходили на щеках желваки. Это уже было не к добру и предвещало ссору. Выслушав Сталина, Жуков отпарировал: „Передо мной 4 армии противника и свой фронт. Мне лучше знать, как поступить. Вы там в Кремле можете расставлять оловянных солдатиков и устраивать сражения, а мне некогда этим заниматься“. Верховный, видимо, что-то возразил Жукову, который потерял самообладание и выпустил обойму площадной брани, а затем бросил трубку на рычаг. Сталин после этого не звонил сутки. Позвонил 5 декабря в 24 часа и спросил: