Как добрались до места, он едва ли запомнил. Но из машины, собравшись в упрямый комок, выбрался самостоятельно и деревянным шагом дотащился до какого-то дивана в углу. И тут свет окончательно померк для него, если, конечно, Аглая Степановна просто-напросто не занавесила окна.
— Давление подскочило, — пробормотал Владимир Константинович, заплетаясь. — Ничего страшного. — И позволил себе отключиться.
Освобождение пришло откуда-то извне, хотя он дал себе внутреннюю свободу. Пахнуло бальзамическим холодком и словно бы тиной болотной, и он почувствовал легкое скользящее прикосновение мази к вискам. И это было последнее, что успела ухватить память.
Проснувшись в темноте на незнакомом скрипучем ложе, Владимир Константинович долго не мог сообразить, где он и что с ним. Тело сладко поламывало, как после хорошей лыжной пробежки, гортань горела сухим огнем, но в голове ощущалась полная ясность. Лишь память отшибло на каких-то этапах, и понадобилось известное напряжение, прежде чем удалось восстановить последовательность событий. И какой же немыслимо удаленной во времени показалась ему эта прогулка по берегу среди упругих подрастающих сосен!
Люсин оперся на локоть и прислушался. Откуда-то долетали неразличимые шепчущие отрывки речи. Он заставил себя встать и, нащупав в потемках дверь, побрел на путеводную черточку света, теплившуюся в конце коридора.
Аглая Степановна и Коля безмятежно гоняли в кухне чаи. Уютно бормотало радио. На ручках самовара висели бублики.
— Проснулся, голубь? — Старуха подняла взгляд. Подув на блюдце, из которого, вкусно причмокивая, тянула крутую заварку, она насмешливо прищурила пронзительное, ястребиной зоркости око. — Головочка не трещит, чай?
— Спасибо, бабушка. Все прошло, — поблагодарил Люсин и вдруг спросил, испуганно встрепенувшись: — Сколько времени? На дворе уже ночь? — и тут только сообразил, что у него есть часы. — Неужели всего-навсего девять?
— Так точно, — улыбнулся Коля. — Без трех минут. Хорошо поспали, Владимир Константинович?
— Черт! — помянул нечистого Люсин, хлопнув себя по лбу. — Ведь я обещал вернуться!
— Не беспокойтесь, Владимир Константинович. Я звонил… Сказали, чтоб отдыхали себе спокойно.
— Воображаю, чего ты наговорил! — Люсин даже покраснел от бессильной досады.
— Ничего особенного. Что есть, то и сказал: гипертонический криз. С кем не бывает? У меня братан моложе вас, а его в прошлом месяце по первое число прихватило.
— Мне ничего не передавали?
— Передавали. — Коля Самуся протянул записанный на обрывке газеты номер. — Просили позвонить, как проснетесь.
Люсин бросился к телефону, едва не столкнувшись в дверях с Аглаей Степановной, которая чуть не выронила тяжелую трехлитровую банку, до краев наполненную алым напитком.
— Рехнутый! — осерчала старуха.
Промучившись минут двадцать — город упорно был занят, — Люсин наконец соединился с дежурным.
— Поступил сигнал из Волжанска, — доложил тот, когда Владимир Константинович назвал себя. — Гражданин Горбунов Валерий Аркадьевич, весовщик мясокомбината, опознал по фотографии Солитова. Говорит, что видел, как его увозили на «скорой помощи». Товарищ Гуров уже выехал на место.
— Гуров? — Люсин все еще соображал в замедленном темпе, не постигая в полном объеме значения столь неожиданного (впрочем, почему неожиданного?) поворота событий. — А из наших?
— Капитан Целиков. Просил согласовать с вами.
— Считайте, что согласовано, — повеселел Люсин. — Больше ничего?
— Еще был звонок от гражданина Бариновича Гордея Леоновича, — дежурный интонацией выделил рифмованное созвучие. — Хотел встретиться с вами по тому же вопросу. Оставил свой адрес.
— Благодарю. Буду завтра е утра. — Люсин задумался, не отрываясь от трубки, и подавил соблазн рвануть на ночь глядя в этот самый Волжанск. «Неужели все-таки сработал калининский вариант?» — спросил себя, медленно опуская палец на рычажок.