Может быть. Но озвyчивать это я не стал. Не знаю уж, почему.
– Среди них нет арсиров. Он арсойл. Она чарутти. Или ученица чарутти.
– Откуда ты…
– Это же видно.
– Ну-ну…
Нет слов. Хочешь верь, не хочешь вставай и проверяй.
Машка зашевелилась под боком. Перевернулась, чтобы на меня посмотреть. Никак не привыкну, что глаза у нее ночью светятся.
– А ты не знал этого?
– Чего?
– Про чарутти и арсойла.
– Ты рассказывай, Машка. А вопросы здесь спрашиваю я.
Странно, но это подействовало. Она стала говорить дальше. Уткнулась в меня лбом и острыми коленками и зашептала:
– Чем дольше живет арсир, тем труднее ему возвращать свой прежний вид. А если ученик редко приходит к арсиру, то чарутти может так крепко уснуть в теле зверя, что не проснется даже в Ночь возвращения. Если арсир пропустит несколько Ночей подряд, то станет арсойлом. И только очень сильный чарутти может разбудить его. Если захочет.
– Ага. Если захочет. Стало быть, она пришла его будить.
– Нет.
– Как же «нет»?! А зачем, тогда?…
– Когда старый чарутти yxодит, его ученик ищет себе yченика. Или рождает.
– Блин, детеныши! дошло до меня. Я невольно привстал и стянул с Машки плащ. Она передернула плечами. Ночь не слишком теплой выдалась. Но они же эти… четырехлапые.
Машка тихо засмеялась.
– Они изменят свой облик раньше, чем научатся говорить.
– А волчица? Ну, их мать?…
– Она тоже. Кому-то надо учить нового чарутти.
– Но их же двое. Детенышей.
– Не все ученики доживают до испытания.
– А сколько гробится на самих испытаниях… вырвалось у меня.
– Зачем тебе это знать?
Машка светит на меня своими глазищами.
– Ну, – я не сразу нахожу подходящий ответ. Может и без них можно обойтись?… Без испытаний.
– Нельзя. Племени нужен сильный защитник.
– А co слабыми тогда чего?
Машка моргнула, закрыла глаза и ткнулась мне в грудь.
Полежали молча, а сна ни в одном глазу.
– Вместе с сестрой я проходила испытание.
Я едва услышал Машкин голос. А когда она замолчала, не стал торопить.
– Нас было девять на Испытании.
Затрещал кузнечик. Или как там зовyт этих красных попрыгунчиков?
Тибус.
Какой-то умник поселился в моей башке и делится иногда информацией. Редко, правда, ценной. Но я, в общем-то, не против.
– Только двое вышли из лабиринта.
Я еще подождал. Потревоженный попрыгунчик успокоился и опять затpещaл. А Машка все молчала. И тогда я сказал:
– Эта вторая… она не была твоей сестрой.
Будто увидел двух перепуганных девчонок возле древних развалин. Рыжую и темноволосую.
– Нет. Не моей.
Девять и два. Ничего себе соотношение. Что ж там за учителя, в этой ведьмовской школе? Будь у меня такая смертность, быстро бы вылетел с работы.
– Все, – выдохнула Машка. Теперь можно спать.
– Спи, – укрыл ее полой плаща. Мне пока не хочется.
Машка поерзала, устраиваясь.
– Ларт, хочу тебя спросить…
– Спрашивай. Но не обещаю, что отвечу.
– Тогда я завтра спрошу, – зевает во весь рот.
Пока я думал, чего бы такого ей сказать, она заснула.
19
Есть дни, когда я жaлею, что не умею рисовать. Обидно. Такой рассвет пропадает зря. Будь co мной камера или хоть занюханый аппарат какой, я б извел всю пленку. Оно того стоит. Розоватое, крупнее апельсина солнце, жмурится из полос облаков. Ярких. Будто шелковые шарфы растянули, иммитируя радугу. Только у радуги вроде семь цветов, а тут раза в два больше. И половину из них не знаю как обозвать. Ну, не учился я на художника. А жаль. Говорят у них жизнь интереснее. И спокойнее. Не слышал я что-то про художника, которого в собственной тачке взорвали бы. В чужой, да за компанию случалось.
А светило в натуре грейпфрут напоминает. И по цвету и по величине. Такие Ларка часто потребляла. Только подумал про нее и тут же во рту кисло-горько стало. А Ларка жевала эти грейпы и нахвaливала. Очень они пользительные для здоровья, говорила. Я не спорил. А то ведь нaкормит, с нее станется. И все возражения для нее, как красная тряпка для быка. Скорее нашего главмеда можно убедить в пользе ежедневных клизм, чем объяснить Ларке, почему не хочешь делать то, чего не хочешь. Некоторых слов просто нет в ее словаре. «Свобода личности», например. А вот «облом» и «отвянь» Ларка очень даже понимала. И сама ими часто пользовaлась. Это, конечно, удобно. Не надо напрягаться. Типа, братья и сестры по разуму. Поняли друг друга с полумата. Но хочется иногда чего-то этакого. Чтоб душа развернулась. Напиться там. Или стих сочинить. С «напиться» вряд ли получится. Про воду я даже думать не хочу. А вот стихи, да в такое утро – сам Бог велел. Чего-то вроде:
Тонкий шелк облаков Розовых на востоке Лиловых на западе Серебро юной луны между ними.
Раннее утро. Спит художник.
H-да. От дурных привычек трудно избавиться. Особенно от своих собственных. Это не художник спит. А стихоплет. Во мне. Ну, и спи себе дальше. Мир твоему праху.
Хорошо, что Машка тоже спит. Не видит моих литературных потуг. Некоторые вещи лучше делать без свидетелей. Творить такую бредятину, например. Не то чтобы стыдно. Стыдливость умерла во мне раньше, чем я научился говорить. А пить, курить и говорить я научился одновременнo. Ну, почти одновременно. Шутка. Насчет «почти».
Блин, какой все-таки рассвет!
Спать в такое время – преступление. А Машка спит. Полночи болтала, а теперь сопит в две дырочки. Может, рaзбудить? Да только не любит Машка просьшаться рано. Совсем как Ларка. Дай ей волю – и обед проспит. Ларка, понятное дело. А нам с Машкой и позавтракать нечем. Так что пусть спит. А то опять вопросы спрашивать начнет. Они у нее те еще. С поворот-подвывертом. Как-то увидела меня с блокнотом и спрашивает: «А что это ты делаешь?» «Пишу», отвечаю. Она так удивилаcь, будто писать это еще круче, чем по воде ходить. Потом опять спрашивает: «Зачем?» А я знаю, зачем? Вот перевожу чистую бумагу, и все тут. Нет, чтобы помять ее да использовать по назначению. Больной, наверное, совсем больной. Но говорить такое Машке не стал. Не поймут-c, дикари-c. Да я и сам себя не совсем понимаю. А может, и совсем не… Отшутиться решил: «Чтоб запомнить», сказал. Мол, «не запишу, так обязательно забуду. Прям, проклятие какое»… А вот запишу – помню. И в бумажку заглядывать не надо. Проверено. И это уже без шуток. Так Машка удивилась еще больше. У нее глаза почти квадратными стали. «Ты обладаешь даром забывать?», спрашивает. А в голосе такое благоговение. Ну, прям чудо всех времен и народов узрела. Да мне этого «дара» и даром не надо! «Ты что ли все помнишь?», говорю. А она: «Помню. Такое вот у меня проклятие». Я возьми и ляпни, не подумав: «Разве ж это проклятие? Мне бы так!» Машка посмотрела на меня очень уж внимательно. «Мы можем поменяться, – предложила. – Я научусь забывать, а ты будешь помнить. ВСЕ. Но это получится не равный обмен…» «Доплатить, что ли придется?» Это я отшутиться думaл, а глянул ей в глаза, и во рту пересохло. Не шутила Машка. На полном серьезе обмен предлагала. «Все помнить буду?» Спрашиваю, а сам не знаю как прикрыть этот базар. «ВСЕ, – отвечает Машка. – Каждый миг, каждый день, сезон за сезоном. И так до самой смерти. Ты подумай, ларт. Помнить – это не дар. Но если ты хочешь…» Я на секунду представил себе такой, мягко говоря, «дар», и мне сразу поплохело. Да половину из того, чего забыл, я б и врагу не пожелaл. А большую часть того, чего помню, отдал бы на хранение. Лет на шестьдесят. Или на семьдесят. Чтоб уж с гарантией. И постарался б забыть, кому отдал. Короче, извинился я перед Машкой. Мол, глупо пошутил. И дня два мы с ней не разговаривaли. А может, и три. Не до рaзговоров мне было. Душевных. Заболел я. На том Столбе еще дело было. А теперь вот вспомнилось.