Глава десятая
Азербайджанцы тронулись путь не сразу. Потребовалось более получаса, чтобы кое-как, на скорую руку, замести следы. Оставить на пустынной дороге два милицейских трупа – это верное самоубийство. Убитых милиционеров обязательно найдут. Возможно, это произойдет совсем скоро. И тогда по фарту больше не гулять. Перекроют район, все пути, все дороги, и выбраться отсюда будет совсем непросто.
Валиев прикинул: если его возьмут, сколько лет отломят от жизни судьи и заседатели? Десяточку? Пятнашку? Эдак может и пожизненное обломиться. Запросто. Вот тебе и приятный отпуск на родину, вот тебе и гонорар.
Трупы милиционеров затолкали в багажник, «Форд» откатили в придорожные кусты, ножами срезали с елей ветки, лапником кое-как замаскировали машину. Раненого Баладжанова наскоро перевязали бинтами из аптечки, положили на заднее сидение милицейского «Москвича». Пока грузили в багажник «Форда» трупы ментов, возились с раненым, Валиев и Хусейнов перепачкались в крови чуть не по уши. Хорошо взяли с собой пару пузырей минеральной воды. Поочередно поливали друг другу на руки, смыли кровь. Однако бурые пятна остались на светлых сорочках и брюках. Но не до трусов же раздеваться.
Валиев сел за руль милицейского «Москвича», сверился с картой и погнал машину по дороге. На заднем сидении стонал и ворочался Баладжанов. Сперва он просил пить. Влив в себя остатки минеральной воды, успокоился, но только на минуту. Потом ему захотелось курить. Хусейнов протянул раненому горящую сигарету. Баладжанов затянулся, но тут же закашлялся, выплюнул окурок изо рта.
– У меня повязка сползла с груди, – сказал он.
Пришлось остановиться. Хусейнов перебрался на заднее сидение, положил голову раненого себе на колени. Стал копаться с повязкой, поправляя съехавшие на сторону бинты, но они размокли и перекрутились. Кровь не остановилась, она пропитала рубашку Баладжанова, залила заднее сидение и продолжала сочиться из раны.
– Господи, скорее бы я сдох, – сказал Баладжанов. – Этот мет убил меня. Скорее бы уж я откинулся…
– Да это пустяковая рана, – сказал Валиев, голос звучал фальшиво. – Потерпи немного. Кровь свернется, успокоится.
Надо было ехать, но Валиев не тронул машину с места. Он передал свежий валик бинтов Хусейнову и ждал, когда тот наложит новую повязку. Баладжанов кашлял взахлеб. На губах выступила розовая пена.
– Надо что-то подложить ему под спину, – сказал Хусейнов. – Иначе он захлебнется. Черт, ничего нет под рукой.
Хусейнов тяжело вздохнул. Он полез в карман и раскрыл нож-бабочку. Оттянул и срезал мокрые бинты, но одному ему было не справиться с раненым. Валиев вышел из машины, открыл багажник. Нашел две промасленных рабочих куртки. Что ж, и это тряпье сгодится.
Валиев распахнул заднюю дверцу. Он скрутил из ваты длинный плотный жгутик. Носовым платков стер кровь с груди Баладжанова. Низко наклонившись, засунул вату в пулевое отверстие. Затем он приподнял Баладжанова за плечи, а Хусейнов, просовывая руки под его спину, наложил повязку, завязав на груди аккуратный бантик.
Баладжанов стонал от боли, но сознание не терял.
– Скоро я отмучаюсь, – повторял он. – И вас перестану мучить.
– Ничего, – ответил Валиев. – Мы уж как-нибудь потерпим. И найдем врача. Может, в той деревне, куда едем, есть врач.
Валиев подложил под спину раненого две рабочие куртки, захлопнул дверцу. Он оглядел себя и матерно выругался, светлые брюки сплошь в бордовых разводах, ладони, предплечья… Все в крови. И смыть нечем эту кровь. Валиев сел за руль, врубил передачу, скользкими ладонями сжал баранку. Проехали ещё километра три, до покосившегося дорожного указателя, свернули на разбитую грунтовую дорогу.
– Скоро будем на месте, – сказал Валиев.
«Москвич» несся по дороге, оставляя за собой высокий шлейф серой пыли. Машину трясло, бросало из стороны в сторону. Подвеска, кажется, готовая развалиться, тонко скрипела. Коробка передач издавала ни на что не похожее металлическое мычание.
Пришлось сбросить скорость, но легче не стало. Машину болтало и трясло. Баладжанов стонал в голос, что-то шептал, поминал мать и никак не хотел успокоиться. Он не слушал уговоры Хусейнова, возился на заднем сидении, дергал плечами, словно хотел высвободиться из бинтов. Он упирался подошвами ботинок в сидение, в дверцу, отталкивался ногами, поднимал зад, стремясь перевернуться на бок.
– Потерпи, – шептал Хусейнов. – Немного потерпи.
Хусейнов лег на раненого животом, не давая тому вертеться. Но Баладжанов уже так ослаб, что вскоре и сам оставил попытки перевернуться на бок. Он кашлял и хрипел не переставая, выпускал изо рта струйки розовой слюны.
Как и было договорено, Семен появился на пороге дома дяди Коли ровно в шесть вечера. Орудия будущего убийства, наточенный топор, штык и финский нож, он положил в ведро. Поклажу оставил в сенях, бросив поверх ведра джутовый мешок из-под картошки. Войдя в комнату, где за столом уже сидели хозяин и пьяненький московский гость, Семен изобразил нечто вроде полупоклона, протянул и с чувством пожал руку Тимонина. Тот привстал со стула, потряс руку гостя.
– Присаживайся, раз пришел, – обратился дядя Коля к гостю. – Я как раз картошечки сварил. Вон с постным маслицем, с огурчиком.
– Спасибо, – отозвался Семен. – Если только вам не помешал…
Ради торжественного случая Семен чисто побрился, влез в чистую рубашку, пиджак и тесноватые брюки в темные в светлую полосочку, купленные в городе и надеванные всего раза три-четыре. Лацкан пиджака украшал приметный издали фирменный значок «Общества спасения на водах». Золотой с синей и красной эмалью, он здорово смахивал на медаль «Мать героиня».
Если разглядывать выбитый на значке барельеф, можно решить так, что кормящая мать прижимает к себе новорожденного дитя. На самом деле, на значке был выбит осводовец, который вытаскивал из воды спасенного им человека. Тимонин долго и внимательно смотрел на значок и загадочно улыбался. Он решал и не мог решить, кто нацепил материнскую медаль, кто стоит перед ним, мужчина или женщина. Если женщина, то почему выглядит, как мужчина? Если мужчина, почему носит женскую медаль?