Спектакль начинался почти с номера Токарской, она задавала тон, исполняя одну из песен, которые во времена старого Мюзик-Холла пользовались большим успехом.
Итак, сидя с Токарской, я взяла в руки тетрадочку и ручку и сказала: "Расскажите о себе. Я пишу что-то вроде мемуаров и хочу написать о Вас". Валентина Георгиевна смущенно, трезво, просто, с иронической улыбкой ответила: "Кому я нужна!" - "Мне, я вас люблю, я уважаю вас, я хочу, чтобы о вас знали". И она нехотя согласилась, внутренне посмеиваясь над ненужностью нашей беседы. Передо мной сидела очень немолодая женщина в эффектном халатике и тапочках на все еще красивых, стройных ногах, о которых когда-то говорили: "стрельчатые ноги". Они были настолько стройны и хороши, что казались длинными, хотя, как уверяла она сама, это совсем не так.
Она рассказала очень скупо о своем детстве. Родилась в Киеве, мечтала стать балериной.
Отец ее был известным комическим артистом оперетты, у него было очень много поклонниц. А когда в моду вошло танго, он стал танцевать его на эстраде и пользовался таким успехом, что открыл школу этого танца. Валентина Георгиевна окончила гимназию. В четырнадцать лет впервые вышла на сцену. Потом началась гражданская война, она уехала в Ташкент, там поступила в музыкальный театр и танцевала в опере и балете характерные танцы. А в драматическом театре была занята в массовках.
Потом пошла в оперетту. В Ленинград, когда она выступала там в оперетте, приехал Протазанов, который собирался ставить фильм "Марионетки", его ассистент Роу увидел Токарскую в сцене с партнером и пригласил на пробу на киностудию. Токарскую утвердили на роль. Валентина Георгиевна так боялась Протазанова, что даже не могла понять, как он работает. Танцы в фильме ставил Голейзовский. Валентина Георгиевна рассказала о своем фильме, который принес ей славу, очень скупо, без лишних восторгов и сантиментов. После того, как фильм прошел по экранам, ее сразу пригласили в Мюзик-Холл на спектакль "Артисты варьете". Пришел успех, хотя в те времена артисты не были так всенародно популярны, как теперь благодаря телевидению и кино.
Зная, что Валентина Георгиевна была одной из самых элегантных и эффектных женщин того времени, я попыталась выспросить у нее о ее успехе как женщины и как актрисы. У всех женщин обычно это вызывает приятные воспоминания, они становятся разговорчивее, откровеннее, как бы снова все переживая. Но Валентина Георгиевна отделалась несколькими фразами."Я много зарабатывала, слыла одной из самых элегантных женщин Москвы. По амплуа в Мюзик-Холле я была женщиной-вамп, а в жизни просто хохотушкой". Я видела, как смеялись ее глаза, когда она вспоминала свою молодость, а мне, по свойственной мне чувствительности, хотелось от нее услышать что-то сокровенное, и я спросила,- кто же был ее самой большой любовью? Лицо ее стало серьезным, даже грустным. "Самой большой любовью был Алексей Каплер, может быть, потому, что это была последняя любовь".
Она задумалась. А я вдруг представила, что мы в театре, что сейчас раздастся звонок и Валентина Георгиевна начнет торопливо одеваться. Она наденет черное, блестящее, как чешуя, платье, на него накинет легкий летящий черный плащ с огромным алым цветком на груди, на усталые ноги наденет тонкие французские кружевные туфельки. (Я их помню потому, что точно такие же я купила вместе с ней в Париже двадцать лет назад, когда наш театр был там на гастролях с "Клопом", а Валентина Георгиевна так выразительно и артистично играла Лунатичку. Было это давно, а туфельки сохранялись с надеждой, что пригодятся для какой-нибудь роли. И пригодились!)
О, эта милая привычка беречь все необычное для сцены - авось пригодится! И ведь действительно, как выручают нас и старые лайковые перчатки, и роскошные веера, и перья, которые придают и красоту, и стиль костюму, и туфли, вышедшие из моды, но увидев ножку в такой туфельке, сразу переносишься в те годы, когда "так одевались", "так носили". Шляпки, вуалетки, бусы, браслеты, боа, общипанные, или, наоборот, роскошные меха, расшитые стеклярусом накидки - пожалуй, только актриса может понять, какие это сокровища! Как в них прочитывается время, внешность красивой женщины, или, наоборот, женщины с жалкими ухищрениями быть красивой... Это театр! Это любовь моя! Во время войны, выступая с концертами в воинских частях, Токарская попала в плен, а после войны вместе с другими бывшими военнопленными была сослана в Воркуту, где и познакомилась с Алексеем Каплером, тоже сосланным в Воркуту за связь с дочерью Сталина, известным сценаристом и впоследствии талантливым ведущим "Кинопанорамы". Там, в Воркуте, она и вышла за него замуж.
Когда она поступила при мне в театр, она была женой Каплера, интересной, еще молодой женщиной. На моих глазах она рассталась с любимым человеком, осталась совсем одна и перенесла все это мужественно, сдержанно, оставаясь доброй, ровной и мудрой. Она всегда принимала жизнь такой, как она была.
До последних дней она выходила на сцену и ушла из жизни, красиво отметив свое 90-летие. В моих глазах она всегда останется прекрасной мужественной женщиной-актрисой.?
Иногда от некоторых актеров исходит какая-то магнетическая сила личности, и это прекрасно, это нужно, необходимо. Ведь недаром когда-то крупные актеры, сумевшие выразить чувства наиболее передовых слоев общества, становились властителями дум. Искусство - синоним понятия красоты, гармонии, нравственности, веры и совести человека. А мы задыхаемся от нехватки этих качеств!
Актер имеет право на творчество. Но ведь в чем трудность нашей актерской жизни?
Если, как говорится, режиссер меня не видит, не хочет видеть - у меня пропадает желание его переубеждать. Это как любовь. Меня не любит такой-то человек и я не могу своей волей заставить в меня влюбиться. Чем больше я буду добиваться, тем хуже будет. Так мне кажется.
Я думаю, что я правильно сделала: ни единым упреком не досаждала Плучеку своей болью, своей мечтой - сыграть Раневскую в "Вишневом саде". Я просто сыграла ее в другом театре. И в этом есть хотя бы человеческая гордость. Правда, казалось бы, что человек, ведущий свой театр, отвечающий за своих артистов, мог бы поинтересоваться хотя бы, что же это такое работа его актера в другом театре? Но этого не произошло. Наоборот, этого события как бы и не было...
И это не только в нашем театре. Чаще всего коллеги, работающие рядом, то ли оттого, что привыкаем друг другу, то ли оттого, что собственная судьба поглощает все силы, мы мало интересуемся друг другом. Редко видим чужие работы на стороне, не хватает времени, сил, любопытства. Еще чужих иногда смотрим , а своих очень редко... Оттого, я думаю, все мы достаточно одиноки, чувствуем, что никому ни до кого дела нет. Нужно иметь мужество и веру в себя, чтобы не сникнуть от этого безразличия. И тут помогает зритель - он наш спаситель.
Моя последняя встреча с Андреем Мироновым как с режиссером и партнером была в спектакле "Тени" по пьесе Салтыкова-Щедрина, который был выпущен в марте 1987 г.
В центре пьесы судьбы двух молодых людей, связанных прошлой дружбой. Они - как два лика раздвоенной личности. Никто из них не родился негодяем, но один им становится, а другому не хватило характера и силы стать его антиподом.
Я была очень признательна Андрею Миронову, что он - замечательный товарищ - пригласил меня в свою постановку. Наши репетиции проходили не просто. Андрей боролся с моей узнаваемостью, специфичностью, я прислушивалась и старалась выполнить то, что от меня требовал режиссер, но иногда пыталась отстоять и какой-то свой взгляд на роль. Мне казалось тогда, что режиссеру хотелось соединить в этом образе многие качества, которые он считал в человеке абсолютно неприемлемыми. Отсутствие ума, культуры, интеллигентности. Иногда мне казалось, что по его замыслу моя Ольга Дмитриевна по виду и манерам должна была напоминать современную недалекую чиновницу. Я же прежде всего воспринимала ее как женщину, не желающую расстаться со своими былыми успехами. Бывшая провинциальная "красавица" довольно доступного поведения, в данный момент царственно недовольная тем недостаточным вниманием, которое ей оказывают окружающие мужчины, увлеченные ее молоденькой дочкой. Мы оба сходились в том, что я не должна была играть этот характер грубовато и излишне сочно.