Человек этот угодлив. Короленко о нем дальше пишет:
"Он всеми силами старается выявить свое отношение к процессу: напряженное внимание к речам прокуроров и высокомерие к высказываниям защитников или же свидетелей защиты".
Мельников также не внушал доверия репортеру антисемитской газеты под редакцией Шульгина "Киевлянин". Он находил, что Мельникову, временно получившему такое большое значение, недоставало достоинства, приличествующего его функциям; он по-прежнему производил впечатление мелкого чиновника, изо всех сил старающегося угодить властям. "А так как желание властей, хотя и не высказанное вслух, было совершенно ясным, то многие в зале суда смотрели на старшину, кто с мрачным предчувствием, а кто и с надеждой; последние особенно в тех случаях, когда он вооружался карандашом, чтобы отметить замечания сделанные обвинением".
Бейлиса (под охраной солдат с саблями наголо) нет на его обычном месте напротив скамьи присяжных. Он находится в своей камере, где он провел последние тридцать три ночи.
О чем Бейлис думает? Согласно его простодушным воспоминаниям, он думал о себе и своей семье; о том, что его судьбу теперь решают присяжные и это значит: Сибирь или свобода, катастрофа или начало новой жизни. Он слышит колокольный звон киевских церквей, призывающих к вечерне, и сердце его сжимается от плохого предзнаменования - никогда этот звон ничего хорошего евреям не приносил.
(250) Наконец-то, после невыносимо долгого ожидания, они за ним приходят и ведут его обратно, в залу суда; ему кажется, что он ждал целую вечность, а на самом деле прошло всего полтора часа с тех пор, как присяжные удалились. Бейлис устремляет свой взор на дверь, ведущую налево от покрытых красным бархатом кресел судей. Вокруг него мертвая тишина, в воздухе чувствуется тяжелое напряжение.
Без двадцати шесть старшина входит с особой торжественностью - в руках у него текст врученных ему двух опросных листов.
После того, как присяжные заняли свои места, он читает вслух текст первого вопроса:
"Было ли доказано, что 12-го марта 1911-го г. в одном из зданий еврейской хирургической больницы, Андрей Ющинский был схвачен, ему засунули в рот заклеп, и ему были нанесены раны, из которых вытекло пять стаканов крови, после чего были нанесены новые раны, общее число которых достигло сорока семи. Была ли смерть Ющинского следствием всех этих ран, причинивших ему страшные страдания и приведших к почти полной обескровленности его тела?"
Вердикт: "Да, это было доказано".
У Бейлиса потемнело в глазах; сердце его бешено забилось: "Раз они определили место убийства на кирпичном заводе, значит они вынесут решение, что одним из убийц был я". Ведь согласно словам маленькой Людмилы, она собственными глазами видела как он, Бейлис, схватил Андрюшу, а по свидетельству Чеберяк, ее сын тоже это видел и, умирая, сказал ей об этом. Фонарщик тоже показал, что Женя ему это говорил; правда, он позже отрекся от своего показания, но ведь в свое время именно оно и привело к аресту Бейлиса; Бейлис решил, что он погиб.
Как будто издалека до него доходит чтение второго вопроса:
"Виновен ли подсудимый в сообщничестве с другими лицами, не обнаруженными во время следствия, побуждаемый религиозным фанатизмом, в предумышленном убийстве мальчика Андрея Ющинского; схватил ли он его и потащил ли он (251) находящегося там Ющинского к одному из зданий кирпичного завода ?"
Вердикт: "Нет, не виновен"
На секунду все онемели, затем по залу как будто пробежал электрический ток и началась невероятная суматоха; раздавались восторженные выкрики вперемежку со слезами. С самим Бейлисом сделалась истерика. Один из стороживших его солдат принес ему стакан воды, Зарудный бросился вперед, выхватил у него из рук стакан и подал его Бейлису: "Бейлис больше не ваш - он принадлежит нам!"
Когда вся эта буря немного улеглась, судья Болдырев обратился к Бейлису с официальной формулировкой оправдательного вердикта: "Вы свободны, и можете занять ваше место в обществе".
Вокруг плачущего Бейлиса собралась толпа. Некий купец, не имеющий возможности близко к нему подойти, кричит: "Я оставил без призора три фабрики в Петербурге и сижу тут целый месяц! Я не мог уехать домой, я не мог бы спать по ночам! Слава Богу, я могу вернуться домой, я теперь счастливый человек! Я бы хотел пожать вашу руку, но вы видите, я не могу к вам пробраться!"
Короленко протиснулся сквозь толпу на улицу; его тут же, с восторженными криками, окружили студенты; он их просил разойтись по домам, чтобы не возбуждать беспорядков. За несколько часов сотни телеграмм были получены на имя Бейлиса и его защиты.
Сам Бейлис, хотя и свободный теперь человек, был тайно препровожден обратно в свою камеру, чтобы избежать демонстраций при его публичном появлении; только под покровом ночи вернулся он к себе домой.
Небольшая, разочарованная толпа собравшаяся вокруг Софийского собора, сама собой рассеялась.
Пророчившие погромы в Киеве и других местах, даже если Бейлис будет оправдан, ошиблись - погромы не состоялись. Свидетели процесса рассказывали потом, что телефонистки в Киеве, Москве и Петербурге, по внезапному импульсу превратились в газетных репортеров; вердикт их так обрадовал, что они сначала заявляли звонившим: "оправдан", а уж (252) потом только осведомлялись о требуемом номере. Тоже самое случалось и в других городах; по всей стране прокатилась волна торжества и радости, как будто при известии о военной победе. Чужие люди, со слезами на глазах и сияющими лицами, обнимали друг друга на улице.
Евреи и христиане поздравляли друг друга, они гордились своей страной и своими "простыми мужичками", они злорадствовали по поводу унижения администрации, и главное - радовались, что все хорошо кончилось.
Но праздничное настроение длилось не долго: на другой день после окончания процесса, полуофициальный орган правых организаций - ядовитое, антисемитское "Новое время" вышло с комментариями, что по вопросу о виновности Бейлиса голоса присяжных заседателей разделились поровну - шесть на шесть. По русским законам такое разделение автоматически приводило к оправдательному вердикту.
Но как могло "Новое время" об этом узнать? Закон запрещал присяжным заседателям раскрывать тайну их голосования. Конечно, целью "Нового времени" было снизить и довести до абсолютного минимума моральное значение вердикта; однако, отчет газеты получил широкую огласку и никогда не был опровергнут, да и по сегодняшний день он сохраняет весь свой интерес.
Конечно, после оправдательного вердикта все вздохнули с громадным облегчением, но все-таки можно себя спросить следовало ли плясать на улицах?
Да, появилась возможность поднять насмех администрацию; ведь несмотря на все оказанное ею давление, ей не удалось набрать, в таком большом городе как Киев, семи негодяев, согласных поддержать явное извращение правосудия.
С другой стороны присяжным не хватило только одного голоса, чтобы заклеймить Бейлиса, и таким образом никак невозможно было сказать, что нужная и такая заслуженная оглушительная пощечина администрации была дана. Оправдательный вердикт в голосовании шести голосов на шесть имел более техническое, чем моральное значение: милосердие - да, но оставляющее сомнение, напоминающее известное (253) шотландское "не доказано - не виновен, но и не невинен", когда каждый может верить во что хочет.
Спор, касающийся кровавого навета, оставался тем самым безнадежно запутанным. Неизвестно, произошло ли по настоящему голосование в вопросе убийства с ритуальной целью; ведь в первом вопросе, на который присяжные ответили утвердительно (никогда не выяснилось были ли у них здесь какие-нибудь разногласия), не было упомянуто, что преступление было мотивировано религиозным фанатизмом; вопрос касался только места, где преступление было совершено, иначе говоря, госпиталя на земле, принадлежащей Зайцеву?
В этом первом вопросе также спрашивалось правда ли, что из тела Ющинского вытекло пять стаканов крови (с тонким намеком что эта кровь могла быть выпита) и наступила ли смерть Андрюши вследствие нанесенных ему ран? Мотивировка не указывалась, но недоказанные "обстоятельства" были представлены в таком виде, что явно подсказывали ритуальное убийство.