– Слушайте, но это будет чистейшей воды взятка.
– Почему? Взятка – это когда не возвращают денег, а тут же мы возьмем с Мазурского их обратно, как только мы развернем дело, да, кроме того, он сам нравственный человек, принесет их, когда поймет, что взял их неправильно. Кроме того, переведем мы их по телеграфу, а в телеграмме вы же сообщите, что вот, мол, вам за молчание, а он их получит и несколько дней растерянно промолчит, а мы тем временем сядем всей коммуной в поезд – и в комбинат. Согласны вы идти к Степаниде Константиновне?
– Согласен, – ответил я, – но было бы лучше, если б не было там Ларвина. – И я объяснил свою встречу с ним последнюю.
Черпанов рассмеялся:
– Видите, попробовали б вы в иное время разрушить имущество Ларвина, да он бы вас и на версту к нему не подпустил, мой психический метод ущемления действует безошибочно…
– Все-таки здесь вы правы, но вот с деньгами!
– Ну, не пошлем. Поставим вопрос на обсуждение коммуны, дались вам эти деньги Жаворонкова, подумаешь, не видал я денег! Хотите, я могу вам их дать для сбережения?
Я промолчал, и он не стал настаивать.
Степанида Константиновна нас ждала и, видимо, приготовилась, но в то же время видно было, что она польщена нашим приходом. Степанида Константиновна была в особенной панике, повышенной против обычной, она, как всегда, старалась и не говорить и в то же время не могла не говорить. Едва Черпанов уселся и начал хвалить, как она одевается отлично при еще слабо развитой легкой индустрии, она, не слушая его, прервала. Черпанов, собственно, попробовал, шепнув мне, что номер его и Степанида Константиновна может «защемить» чрезвычайно.
– Окаянный дом, не зря его похожим на яйцо сделали, таким, знаете, что его всем хочется съесть. Вот, возьмите, 50 тысяч будет на стадионе, и каждый про нас знает…
– Ну уж и не каждый, – прервал ее было Черпанов. Но она уже понеслась:
– Мне доподлинно известно, что каждый. Я вынуждена была вернуть одеяла и подушки этой свекловице, потому что она разгудела, она приходит и вытягивает из меня постепенно. Раньше она нас преследовала кладами. Видите ли, мы переменили несколько квартир, и в каждой после нас ищут клад.
– И находят? – спросил с необычайным интересом Черпанов.
– А вас это интересует?
– Если клад в области готового платья – очень.
– Вчера, говорят к тому же, на стадионе какой-то сарай сгорел. И все на нас. Что же касается кладов, то они все найдены, но в этом проклятом доме непременно найдется, и ваше, Леон Ионыч, предложение, скажу вам по правде, совершенно уместно. Но я поставлю условием при переезде, чтобы нам дали квартиру в новом доме, чтоб никаких кладов, мне это все надоело…
Но, думаю, что ее вряд ли беспокоили клады, паника – паникой, но она искусно прятала истинную причину своей паники.
– Вот шесть братьев Лебедей, шуточное прозвище, они тоже на Урале, – она вздохнула. – Видимо, раз им понравилось, очень оборотистые и умные ребята, но чересчур отважные, я им всегда советовала: не рискуйте. И вы нас не очень заставите рисковать.
– Рискнуть один раз – это поехать.
– Ехать-то мы согласны, но вы, может быть, как-нибудь по-особенному заставите ехать?
– Нет, все будет по-обычному. А тут стадион…
– Но ведь совершенно дурацкий и глупый слух.
– И еще как дурацкий. Из нашего дома, видите ли, ведем подкоп. Ведь тут нужно десять бочек пороха.
– Есть более совершенные средства, чем порох, – сказал я, мне очень хотелось спросить о «шести Лебедях».
– Но ведь и совершенных средств бочку надо. А вы же сами видели все бочки в нашем хозяйстве. И, кроме того, у меня даже мысль мелькнула, что доктор не умалишенный, а отыскивает клад или порох. Все бочки рассохлись.
– Портфеля, наполненного новейшими взрывчатыми веществами, достаточно.
– Портфель! Так он, может быть, не клад ищет, а этот портфель?
Черпанов страшно переполошился при слове «клад», он заерзал по карманам, что выдавало его чрезвычайное волнение.
– Кто ищет клад?
– А доктор.
Черпанов успокоился.
– Десятки раз вам говорю, что это влюбленный, но не надо привлекать врачебного внимания. Потерпите два-три дня, а то у вас время в обрез, а в случае чего, так все можно свалить на доктора и на ту суматоху, которую он производит, надо разоблачить его любовь.
– Впервые вижу такого влюбленного, когда девушка может дать ему все, что он пожелает.
– Да что, разве моя дочь сопротивляется?
– Нет, я этого не сказал.
– Так чего ж, каких еще доказательств внимания он желает? Жениться пусть женится.
– Я сам видел, как она ему отказала в любви.
– Странно, зачем ему говорить, она запугалась, он ее переговорил, и ей захотелось ответить тоже красиво.
– Я у него все бы выкрал. Я бог духовных воров, однако он чистой воды влюбленный, и я думаю повезти его на Урал. Вы знаете, я введу в инвентарь чувств и это чувство, я все-таки не могу не налюбоваться на него, очень красиво любит, редкая женщина может устоять перед такой любовью, но теперь разрешите перейти к другому вопросу: какое ваше отношение к одежде?
– А что, разве вы возражаете против одежды? Я без одежды ходить не согласна. Необходимо хоть купальные костюмы оставить.
– Никто вас раздевать не собирается, да вряд ли это кому и любопытно, хотя, конечно, это есть чистейшее дело вкуса, следовательно, ваш вывод не отрицательный по отношению к одежде?
– Бежать, так нужно одежду полегче.
– Я так вас понимаю, – ответил он ласково на ее улыбку, – что вы намерены распродать все перед отъездом.
– Совершенно верно.
– О зятьях ваших не беспокойтесь, им костюмы будут доставлены первый сорт. Я знаю, вы беспокоитесь о Ларвине.
– Отчаянный, вот если б он меня слушал. А как вы думаете, это не опасно для жизни, вот и коммуна и переезд!
– Нет, только целебно. Распродать – вы правильно. Я рекомендую вам продать мне.
– Как же так, вы сами и организатор, сами и покупаете.
– А может быть, я покупаю в общее пользование?
– Они бесшабашные, да вот Лебедевы, а жаль, что один остался здесь.
– Позвольте, один из них здесь?
– Да Мазурский, – сказала Степанида Константиновна, блестя своим скафандром. – Он первый по бегу был, но совсем за жульнические проделки дисквалифицирован.
– Да я вам об этом уже и говорил! – воскликнул Черпанов.
– Ничего вы мне не говорили. Когда же это?
Я был крайне этим изумлен, и поэтому мне становился все понятнее испуг Черпанова и бегство Мазурского. Но размышлял я недолго.
Черпанов напер на старуху:
– Будем говорить коротко: отдаете вы мне или нет то готовое платье, которое получили от Мазурского?
Старуха замялась.
– Выбирайте: в общее пользование или за наличные деньги. Вот выкладываю.
Он достал платок Жаворонкова, развязал.
– Да я не понимаю, для каких вам целей нужно? Совершенно же странная вещь. То есть ваши поступки, Леон Ионыч, я только на другой день понимаю, а этот и на третий не пойму, хоть вы мне объясняйте, хоть не объясняйте, но я просто пугаюсь, это страшнее, чем уехать на Урал. – Она начала багроветь и злиться. – Дайте мне отойти.
Черпанов понял это и отошел.
– Не понимаю, как можно простым предложением продать готовое платье навести на вас панику? Не годится оно мне?
– Да вполне годится.
– Чего ж тут удивительного!
– Но вы нас не за границу же ведете?
– Нет.
– Зачем же вам такое платье?
– А вот и нужно.
– Отойдите от меня, я начинаю гореть.
Черпанов отошел.
К сожалению, этому поучительному разговору нельзя было развиться, помешали и вошли Насель, Жаворонков и Трошин. Они, всякий по-своему, но были чрезвычайно взволнованы. Насель подошел к Черпанову, потряс ему руку и сказал:
– Ну да, он сбежал.
Старуха побагровела, она напугалась и готова была выскочить в окно: кто-то сбежал раньше нее, кто-то учуял панику лучше нее, но ее успокоило то, что она знает, куда нужно убежать, паника мгновенно как-то мяла всю ее фигуру, но затем следовал поток брани, который как бы направлял ее чувства по твердому пути. Она выпустила несколько изящных и ловко построенных ругательств, она готова к бегству.