- Смотрите, Милли, вас еще продавщицей назначат.

- Ну, в продавщицы я не пойду. Лебези тут с утра до ночи.

- Где это расстегивается?

- Здесь. Очень удобно - только один крючок. И если изогнуться, можно расстегнуть самой. Я читала про вашего брата, мисс. Вот безобразие!

- Да, - сказала Динни и так и застыла, полураздетая. Она вдруг крепко пожала руку девушки. - Желаю вам счастья, Милли!

- А я вам, мисс!

Едва они успели отдернуть руки, как вошла продавщица.

- Простите, что я вас напрасно побеспокоила, - улыбнулась ей Динни, но я окончательно остановилась на этом платье, если у меня хватит денег. Оно ужасно дорого стоит.

- Неужели, мадам? Это парижская модель. Я поговорю с мистером Беттером, может, он что-нибудь для вас сделает, - ведь это платье просто создано для вас! Мисс Поул, разыщите мистера Беттера.

Накинув черно-белый туалет, девушка вышла.

Динни, которая тем временем успела переодеться в свое платье, спросила:

- А скажите, манекенщицы у вас служат подолгу?

- Я бы не сказала: целый день раздеваться и одеваться - надоедливое занятие.

- А куда же они потом деваются?

- Так или иначе выходят замуж.

Очень тонко сказано! Вслед за этим мистер Беттерстройный человек с седыми волосами и изысканными манерами" - сообщил, что сделает скидку "только для мадам"; но и со скидкой цена казалась Динни чудовищной. Она сказала, что даст ответ завтра, и вышла на улицу, освещенную бледными лучами ноябрьского солнца. Еще целых шесть часов ждать! Она пошла на северо-восток, по дороге к Лугам, стараясь унять свою тревогу мыслью о том, что каждого встречного, как бы он ни выглядел, обуревают свои тревоги. Семь миллионов лондонцев - и всех их гложет тревога. На некоторых лицах это видно, на других - нет. Она посмотрела на свое отражение в витрине и решила, что она из тех, у кого на лице ничего не видно; а между тем что творится у нее в душе! Да, лицо человека - только маска. Она вышла на Оксфорд-стрит и остановилась на краю тротуара у перехода. Рядом с ней очутилась костлявая белая морда ломовой лошади. Динни погладила ее по шее, жалея, что у нее нет с собой куска сахара. Ни лошадь, ни возчик не обратили на нее никакого внимания. Да и что она им! Вот уже много лет они проезжают здесь и останавливаются, а постояв, едут дальше, сквозь водоворот уличного движения, бредут медленно, еле-еле, без всякой надежды на избавление, пока не упадут и их не стащат на свалку. Белые краги полицейского повернулись в другую сторону, возчик дернул вожжи, фургон тронулся, а за ним - длинная вереница автомобилей. Полицейский снова взмахнул крагами, Динни пересекла улицу, дошла до Тоттенхэм-Корт-роуд и снова остановилась в ожидании. Какая шумная и пестрая вереница людей и машин, - куда она движется, к какой непонятной цели? Ради чего? Ради куска хлеба, пачки сигарет, возможности полюбоваться на "красивую жизнь" хотя бы на экране кино, ради крыши над головой после рабочего дня? Миллион людей трудится целыми днями - прилежно или спустя рукава - только для того, чтобы поесть, немножко помечтать, поспать и начать все сначала. Жизнь неумолима, - от этой мысли у нее перехватило горло, и она даже охнула; какой-то толстяк спросил:

- Простите, мисс, я, кажется, наступил вам на ногу?

Не успела она улыбнуться и ответить "нет", как полицейский взмахнул крагами, и она опять перешла на другую сторону. Дойдя до Гауэр-стрит, она быстро пошла по безлюдной улице. "Еще одну реку, еще одну реку нужно переплыть", - и вот она в Лугах, в этой паутине убогих переулков, сточных канав и безрадостного детства. На сей раз в доме священника Динни застала и дядю и тетю - они собирались обедать. Динни подсела к ним. Им она могла сказать о предстоящей "операции". Они постоянно жили в атмосфере всевозможных "операций".

Хилери рассказал:

- Старый Тасборо и я уломали Бентуорта поговорить с министром внутренних дел, вчера вечером я получил от Помещика записку: "Уолтер сказал, что рассмотрит дело строго по существу, невзирая на общественное положение вашего племянника". Общественное, положение! Ну и ну! Я всегда говорил, что этот тип - не бог весть какая находка для нашей партии!

- Ах, если бы он действительно рассмотрел дело по существу! воскликнула Динни. - Тогда бы за Хьюберта нечего было бояться. Как я ненавижу это угодничество перед простонародьем! Какому-нибудь извозчику он бы скорее поверил на слово.

- Это естественная реакция на прежние порядки, Динни, и, как всякая реакция, она заходит слишком далеко. Когда я был мальчишкой, привилегии еще действительно существовали. Теперь все пошло наоборот: положение в обществе только вредит вам в глазах закона. Труднее всего плыть против течения: ты и хочешь быть справедливым, да не можешь.

- Знаешь, о чем я думала по дороге сюда? Зачем только и ты, и Хьюберт, и папа, и дядя Адриан, и сотни других трудятся не за страх, а за совесть, я хочу сказать, не только ради хлеба насущного?

- Спроси тетю, - ответил Хилери.

- Тетя Мэй, - зачем?

- Не знаю, Динни. Меня воспитывали в убеждении, что так надо, вот я и продолжаю в это верить. Была бы ты замужем и имела детей, ты бы, наверно, об этом не спрашивала.

- Так я и знала, что тетя Мэй увильнет от ответа. А ты, дядя?

- Что ж, Динни, я тоже не знаю. Мы и правда делаем то, к чему приучены; вот и все.

- В своем дневнике Хьюберт пишет, что забота о других - это в сущности забота о себе самом. Это верно?

- Очень уж прямолинейно сказано. Я бы предпочел выразить это так: все мы зависим друг от друга, и, если хочешь позаботиться о себе, приходится ничуть не меньше заботиться о других.

- А стоим ли мы того, чтобы о себе заботиться?

- Ты хочешь сказать: стоит ли чего-нибудь наша жизнь?

- Да.

- Люди живут на земле уже пятьсот тысяч лет (Адриан уверяет, что даже миллион), а их сейчас больше, чем когда бы то ни было. Видишь! Разве человеческая жизнь - а она ведь такая хрупкая - сохранилась бы вопреки всем нашим бедам и тяготам, если бы жить на свете не стоило?

- Наверно, нет, - задумчиво произнесла Динни. - Кажется, в Лондоне перестаешь понимать истинную цену вещей.

Тут вошла горничная.