- Знаете, кто недавно навестил меня? - спросил он. - Нино!
- Что он делает, где он?
- Он поехал в Геную, он собирается в Америку, по поручению своей партии. Эта молодежь!.. Его бедная мать очень больна, она недолго протянет.
- Я знаю.
- Зибелинд тоже провел день у меня. Вы встретите его в Неаполе. Он становится совсем седым. Знаете, мне приятнее замечать это на знакомых, чем на себе самом. Видеть, как все старится...
- Старится? Нет. Я, по крайней мере - нет. Моя молодость и моя жизнь кончаются одновременно.
- Тогда вы счастливы, - пробормотал он.
Прошло несколько минут.
- Я опускаюсь, - сказал Якобус. - Вернее, я уже опустился. Не думайте, герцогиня, что я не знаю этого. Большей частью мне удается не думать об этом. Но есть дни... и сегодня, когда я вижу вас... Вы прекраснее, чем когда-либо!
Она медленно опустила глаза на него; он сидел, согнувшись, и смотрел на нее снизу вверх. Они молчали. Герцогиня сидела, выпрямившись, у высокого руля. Вечерело. Из облака за ней в воду скользнуло несколько роз.
- К счастью, мне не надо рисовать вас, - опять пробормотал он.
- Мне кажется, вам живется хорошо так... Но вы обращаете слишком мало внимания на парус.
- Сейчас... Но подумайте, ведь мне ничто не удавалось. Палладу Ботичелли теперь нашли, вы знаете?
- Да, в палаццо Питти. Я видела снимки с нее.
- Я даже ездил туда... Ну, так вот, она совершенно другая.
- К сожалению.
- Совершенно другая, чем моя. Нет, мне никогда не было дано довести до конца одну из грез великого века, - во времена Минервы так же мало, как и позже, когда я хотел написать Венеру.
- Вы хотели слишком многого.
В ушах ее звучали ее собственные, когда-то сказанные слова: "Созданные из бездн каждой пропасти, из звезд каждого неба". Относились ли они и к нему?
- Вы были знамениты, вы много зарабатывали, тем не менее ваше искусство не удовлетворило вас. Это необыкновенно.
- Но это скромная степень необыкновенности.
- Конечно.
Нет, эти слова не относятся к нему - ведь он унижает себя, он сумел смириться и согласился продолжать жить отрезвленным.
Они долго не произносили ни слова. Волны становились больше, лодка поднималась и падала. Озеро было широко, как море. Берега исчезли за низко спустившимися тучами. Они не видели ни одного судна, они были совершенно одни.
- Так и хочется спросить, куда вы едете, - задумчиво сказал он. Простите, у вас такой вид, что навязывается этот вопрос: вы сидите вся белая среди всех этих темных испарений воды, - сидите, выпрямившись, на высокой палубе, вся белая, а за вашими узкими плечами под облаком тянется плоская кроваво-красная полоса, а облако стоит над вами, железное, точно шлем у вас на голове.
- Я узнаю все, - сказала герцогиня. - У вас прежнее воображение.
Он застонал.
- Вы можете поверить мне, я думал об этом все это долгое время. Я казался себе слишком хорошим для истерического Ренессанса, не правда ли? Ну, так вот, у меня не было никакого права на это. Обольстительно болезненное было именно тем, что я должен был писать. Разве иначе я мог бы писать его? Мы не должны никогда думать, что можем сделать нечто иное, чем то, что делаем; грязный Перикл был совершенно прав... В нынешнее время мы все только и живем больным. Где бы ни раздался хрип разложения, мы откликаемся на него. Это наше призвание. Я же наложил руку на великую, здоровую жизнь. Вы, герцогиня, были тогда Венерой, выхоленной и зрелой. Я хотел сделать из вас нечто безмерное, нечто всеобъемлющее, уничтожающее своим великолепием. Из всего этого вышла страдальческая физиономия Зибелинда. И поделом мне. Я мог писать вас, герцогиня, но единственное творение, которое должно было быть откровением для всех, которое каждому должно было показаться его собственной грезой и которое мог бы написать только я: его вы тогда не дали мне. Сегодня...
- Сегодня я, наконец, достаточно больна для этого.
- Герцогиня, я уже описал вам картину - картину этой странной поездки...
- Последней поездки...
- О!
- Вы не особенно торопились. Вы приходите в тот момент, когда я умираю.
- Как умираете! Как многое умирает с вами! Последняя из многих великих! Все это я передал бы в своей картине!.. Герцогиня, вернитесь со мной.
Она не ответила.
Он соскользнул со скамьи и опустился на колени.
- Вернитесь со мной!
- Опомнитесь... Вы выпустили из рук веревку паруса, ветер поворачивает.
- Держите налево... Герцогиня, вы должны! Вы не смеете отказать мне в нем, в моем величайшем творении: портрете умирающей герцогини Асси!
- Прежние упрямые слова! Теперь мне больше не в чем отказывать и нечего давать.
- Тогда я умру с вами!
Вдруг лодка глубоко накренилась на бок. Якобус упал.
- Вы слишком натянули парус! Спустите его!
- Зачем, герцогиня? Разве мы не хотим умереть?
- Спустите его, говорю я!
Это было нелегко, край лодки поднялся с трудом.
- Я вовсе не слишком натянул его, я умею управлять парусом! Но здесь, у полуострова... Герцогиня, почему мы не умерли! Теперь все было бы хорошо.
Она неподвижно смотрела на него со своего высокого сиденья, и он стал понимать, как недостижимо далека была она, со смертью, замкнутой в груди, от него, надеющегося, требовавшего себе из упорства смерти извне. "Она довольна, что умирает, но она хочет умереть не в случайном приключении и не со мной".
Им овладела робость. Он жаждал услышать хоть одно простое, безобидное слово. Причалив, он очень громко подозвал экипаж. Он хотел сесть рядом с ней, но она подала ему руку на прощанье с холодной улыбкой.
В Генуе, на вокзале, она испытала удовлетворение. У нее было искушение вызвать Нино, но она сдержалась. Он верил "в другой раз", а это было не то.
Она медленно, с перерывами, ехала на юг. Становилось теплее, ее сердце билось сильнее. В Кануе она вышла - как когда-то - и поехала за город. Лошадь должна была идти шагом, камни на дороге причиняли ей боль, но тем не менее этот воздух обволакивал ее чувства таким же мягким пухом, как и тогда День был голубой и мягкий. Облака, разрываемые ветром, серебристой пеной парили над горизонтом. За кипарисами с серебряными краями пели и смеялись флейты вечера, они отвечали флейтам утра. Земля была юной, как в первый день...