- Не угодно ли сигару, господин граф? - с нарочитой грубостью, смущенно и фальшиво спросил промышленник и добавил: - Подарок моего друга Памстея из стального треста, американского миллиардера, господин граф! Сегодня вместе завтракали.
- Завтракали? Очень хорошо, - повторил офицер, убежденный, что эта мразь непременно должна днем обедать, и притом картофельным супом. Тем сильнее подчеркивал он собственное тонкое воспитание. Директору стало невмоготу.
- После войны мы возьмем дело в свои руки, господин граф!
- Превосходно, господин директор.
- У вас здесь мертвечина какая-то!
Граф Гаунфест, уклончиво:
- Вы не знаете, кто тот молодой брюнет, что стоит подле господина председателя Плоквурста?
- Гедульдих. Его секретарь. Что вы в нем нашли? - Тупое недоумение отца семейства.
Молодой Гедульдих почуял что-то и, прищурясь, послал в ответ иронический взгляд, полный соблазна. На графа Гаунфеста после этого стало так неприятно смотреть, что промышленник в ужасе отодвинулся. Председатель Плоквурст тоже был явно шокирован, глаза у него налились кровью; он одернул своего секретаря, потом возвысил голос.
- Какова же основная цель? - взревел он.
- Скорее ринуться в бой, - прогнусавила офицерская головка, насаженная на длинную вилку.
- Захватить колонии! - крякнул один из директоров правления.
- Неверно! - заревел Плоквурст.
- Всыпать моему приятелю Пейцтеру, - заявил обер-адмирал собственной персоной.
Какой-то череп изрек:
- Необходима диктатура.
- Нет, не то! - ревел Плоквурст, меж тем как все что-то выкрикивали наперебой.
- Боевой дух! - крикнул Гаунфест, изгибая бедро в сторону молодого Гедульдиха.
- Отмена налогов! - раздавалось со всех сторон; и кваканье совершенно голых, круглых, как шар, черепов: - Контроль над всем мировым хозяйством!
Председатель Плоквурст загремел в охрипший колокольчик.
- Чушь! - взревел он; и когда шум стих: - Все это очень хорошо, ну, а если вдруг не выгорит...
- Я воспрещаю высказывать подобные сомнения в моем присутствии! - резко прозвучало из высокого форменного воротника.
- Чушь! - повторил Плоквурст. - Основная цель, - прорычал он, утихомирить рабочих, разнести профессиональные союзы!
- И я то же говорил! - закричали все промышленники. Это было слишком важно для каждого из них, чтобы рискнуть выговорить это вслух.
- Еще десять лет, - рычал Плоквурст, - и профессиональные союзы одолеют нас, нам тогда крышка. А потому хватит церемоний: война, да поживее. Голод дело неприятное, в эпидемиях тоже хорошего мало, но мы представляем слишком серьезные интересы, сантименты нам не к лицу.
- Совершенно справедливо! - Решительно, со скорбным оттенком.
- Действовать прямо и наверняка, чего же гуманнее! - подтвердил Плоквурст. - Потом будем восстанавливать, тут-то и начнется наш расцвет! Победа или поражение, нам безразлично. Наш враг - рабочая сволочь.
Тут всеобщая решимость приняла радостный оттенок. Но не у военных, вернее, не у всех; задумчивая добродушная физиономия произнесла:
- Кроме интересов, я помню еще о людях, кроме вас, господа, еще о нации.
- Мы все настроены националистически! - закричали те.
- Строго националистически! - заревел председатель Плоквурст. Национальная вражда необходима, иначе откуда возьмутся дела!
Добродушная физиономия решилась на такое энергичное вмешательство, какое только казалось ей возможным:
- Дела за счет жизни ваших соотечественников? Фи, господа! - Тишина. Ропот.
Наконец Плоквурст:
- Я беспрерывно слышу: фи! Если бы я не видел, что самые большие звезды навешаны именно на этом господине, я бы сказал: ваше превосходительство, тут вы ни черта не смыслите. Это не по вашей специальности. Занимайтесь военными смотрами!
Добродушная физиономия повернулась к выходу. Другие офицеры уговорили ее остаться. Они доказывали, что у этих субъектов вообще забавные манеры, а Плоквурст - завзятый оригинал. Оживление заметно нарастало, по всему залу кто-то кого-то убеждал. Добродушная физиономия вздумала усомниться в безусловном превосходстве германской артиллерии. Это задело за живое промышленников. Они сразу заговорили не о поставках, а о нравственной обязанности кастрировать вырождающиеся расы, неизвестно кого подразумевая под этим - то ли добродушную физиономию, то ли врага, у которого были более усовершенствованные орудия.
- Господа! - сказала уже не сама добродушная физиономия, которой все опротивело, а ее адъютант. - Вам бы следовало чаще бывать в церкви. - Хохот. Заминка, растерянность, но тотчас новая вспышка, столь сильная, что двое директоров задохлись, их пришлось попрыскать водой. У одного началась рвота, его вывели.
Фон дер Флеше, генерал-адъютант императора, пояснял тем временем другим директорам правлений, что Россия сейчас не способна вести войну, а Франция будет всячески увиливать, так что ничего не выйдет, лучше и не надеяться. На что те отвечали оскорблениями величества. Они не намерены быть и впредь свидетелями такой дряблости. Один из них стегал плетью негров в Африке и даже пробовал человеческое мясо! У него нервы крепкие!
Череп, ратовавший за диктатуру, встретил одобрение. Он тоже не знал страха. Международные проблемы могут решаться лишь кровью и железом; одни идеалисты-толстосумы противятся войне, сказал он окружающим его идеалистам, которые в порыве воодушевления забыли о своих толстых сумах. Череп всем пришелся по душе; разумный человек, хоть и интеллигент. Он свое дело знает, умеет привлекать массы даже лучше, чем его предшественник, покойный Тассе.
Череп без малейшего труда одерживал победы над всем объединившимся против нас миром, так что офицеры только дивились. Впрочем, он и в поражении не видел большой беды. Внутренняя смута и хаос породили бы в конце концов диктатуру, в которой мы давно нуждаемся...
Все это звучало превосходно, но, к сожалению, дурно пахло. Покойный Тассе издавал только запах йодоформа, а от этого скелета просто несло тлением. Он все говорил, но толпа поредела.
Что значит общая атмосфера! Обычно столь сдержанный, лояльный Швертмейер чуть не пустился в рукопашную с нашим высокочтимым обер-адмиралом. Депутат стоял за подводные лодки. Все знали, что в соответствующих ведомствах ему платят за посредничество; он выступал в защиту своих законных интересов. Но Фишер доказывал, что под водой ничего не видно! Прискорбное столкновение двух почтеннейших, благороднейших личностей, - а в довершение всего рядом господа Мерзер и фон Гекерот прямо-таки вцепились друг в друга. Гекерот отчаянно скрежетал, пока у него не разомкнутся челюсти, а Мерзер не мог ничего выдавить из себя, кроме ворчания и шипения.